Роман Глушков 
Аварийная команда

Текст предоставлен издательством
«Аварийная команда»: Эксмо; Москва; 2007
ISBN 978-5-699-22513-2
Аннотация

Легко ли уничтожить Вселенную? Как оказалось, проще простого. Эту горькую истину пришлось познать на собственном опыте директору охранного агентства Глебу Свекольникову, вынужденному заниматься незаконными делишками для своего вышестоящего покровителя. Разумеется, Глеб понятия не имел, какой катастрофой обернется его поездка в отдаленный райцентр Горнилово, где Свекольникова ожидала вполне рядовая работенка: выбить должок у проигравшегося в казино местного предпринимателя. Кто бы мог подумать, что отобранная у него Глебом странная антикварная вещица окажется причиной локального конца света. Чудом уцелев в катастрофе вместе с горсткой случайных попутчиков, Глеб узнает, что у него есть шанс исправить собственную ошибку. Вот только на пути к этому лежит множество смертельно опасных препятствий и враждебных существ…

Роман Глушков
Аварийная команда

Светлой памяти Юрия Брайдера, безвременно ушедшего от нас в вечное путешествие по мирам Тропы. Чистого тебе неба в каждом из них, Юрий!

Минутка конца света будет короче, чем слово творения.
Станислав Ежи Лец, сатирик

Чем ближе к небесам, тем холоднее.
Антон Дельвиг, поэт

Остановите мир, я сойду.
Энтони Ньюли, киноактер

Глава 1

Долги нужно отдавать вовремя… Короткий и емкий закон, в справедливости которого сегодня вряд ли кто-нибудь сомневается. Меня же всегда интересовало, почему эта правильная во всех отношениях заповедь не была начертана на ветхозаветных скрижалях. Почему их составитель считал прелюбодеяние более тяжким преступлением, чем нарушение долговых обязательств? Непонятно. Сложно поверить, что людям, жившим во времена пророка Моисея, было свойственно столь наплевательское отношение к невыплате долгов, ведь мытари в ту пору уже существовали. А раз так, значит, и работенка для них тоже имелась в достатке.
Как, впрочем, и в наши дни… Но сейчас я имею в виду не налоговую инспекцию и прочие государственные органы, чьих представителей в народе издревле называют «кровопийцами». И не рэкетиров – этих «народных героев» эпохи становления рыночной экономики, гербом которых могли бы по праву служить утюг и бейсбольная бита. Таким мытарям, как я, свойственны иные способы убеждения строптивцев. На нашем гербе следовало бы нарисовать лишь пару перчаток и вывести лаконичный девиз – «Ultima ratio». Мы действительно олицетворяли для упрямо не желающих платить по счетам должников тот последний, решительный довод, за которым следовала либо расплата, либо… Но не будем о мрачном. Тем более что до крайностей в нашей работе доходило редко, и если порой клиенту приходилось рассчитываться с кредиторами собственной жизнью, значит, настолько он ей и дорожил.
Мы никого не стращали штрафными санкциями и судебным преследованием, равно как не размахивали перед должниками бейсбольной битой и не прижигали им животы раскаленным утюгом. Для наших собратьев по ремеслу, приверженцев грубой силы и инквизиторских методов, мы являлись эстетами-чистоплюями, брезгующими пачкаться в крови, чей вид – по мнению мытарей-костоломов – и служил главным аргументом убеждения в нашей работе.
Это было лишь отчасти верно. Крови мы не боялись, но старались не проливать ее без крайней необходимости. Зачем пускать в ход опасную бритву – единственный признаваемый нами «рабочий» инструмент, – когда зачастую для устрашения вполне хватало лишь ее демонстрации? А огнестрельное оружие носилось нами исключительно для самообороны. Ни я, ни мои напарники никогда не приставляли ствол пистолета к виску клиента – в нашем кругу это считалось моветоном. За годы моей специфической службы я не расстрелял из своего «зиг-зауэра» даже одного магазина патронов. У кого-то это признание вызовет лишь презрительный смешок, но для мытарей-чистоплюев вроде меня подобное «достижение» будет, наоборот, свидетельством профессионализма и творческого подхода к работе. Времена криминального беспредела в деловом мире понемногу уходили в прошлое. Сегодня уже гораздо легче разрешить возникшие трения за столом переговоров, без крови и насилия. Само собой, что механизм быстрого и гарантированного возврата долгов тоже претерпел кое-какие эволюционные изменения, пусть и незначительные.
Разумеется, моя жизнь не всегда была такой. По молодости мне тоже довелось помахать бейсбольной битой, отстаивая в кровопролитных разборках коммерческие интересы всевозможных теневых князьков нашего города Калиногорска. Слава богу, что я научился быстро и безошибочно определять, кто из них обладает реальным авторитетом, а кто – всего лишь мыльный пузырь, чей скорый и незавидный конец был предрешен. До сих пор поражаюсь своей интуиции, что помогла мне занять сторону будущего победителя в тех уличных войнах, исход которых не мог тогда предсказать никто. Да, это была именно интуиция, потому что тонким психологическим чутьем я, к сожалению, отродясь не обладал.
Вот уже пятнадцать лет Глеб Свекольников по прозвищу Лингвист варится в этом котле с мутным, дурно пахнущим варевом. В нашем рискованном бизнесе —воистину огромный стаж. Неудивительно, почему мои постоянные напарники Тюнер и Кадило смотрят на меня, как на старика, которому чертовски повезло дожить до своих тридцати пяти и не подставить лоб под пулю в неспокойные девяностые годы. Благодарить за это следовало моего бессменного покровителя, ныне респектабельного бизнесмена и политика, а в прошлом – известного криминального авторитета по кличке Бурелом. Он пригрел меня под своим крылом еще сопливым юнцом, отчисленным из института за мордобой, и с тех пор держал при себе помощником по «урегулированию финансовых вопросов». Поначалу лишь в качестве рядового сотрудника, но со временем я умудрился дорасти даже до командного поста.
Директор частного охранного предприятия «Эспадон» Глеб Свекольников – именно так написано в моем служебном удостоверении. Тюнер и Кадило числились в «Эспадоне» сотрудниками отдела внутренних расследований. В действительности у меня никогда не было такого отдела. Да и зачем он нужен фирме, в штате которой, помимо нас троих, состоят всего-навсего двадцать человек? Это подразделение, набранное из обычных лицензированных охранников, обеспечивало безопасность мелкой оптовой базы в пригороде Калиногорска. За все восемь лет нахождения в директорском кресле я побывал на вверенном нам объекте от силы десяток раз. Дела шли, и ладно. А если кто-то из моих подчиненных начинал халатно относиться к службе, его просто-напросто увольняли, безо всяких разбирательств. Кому нужна лишняя волокита? Чего греха таить, я и сам трудился на этом поприще спустя рукава. Будь «Эспадон» не охранной фирмой, а фабрикой или заводом, с таким директором, как господин Свекольников, он давно бы обанкротился. Но тем и была хороша моя официальная работа, что при надлежащей организации трудового процесса и тщательном подборе кадров она не требовала от меня полной самоотдачи.
Таких фирмочек, как «Эспадон», у Бурелома было еще несколько. Чем конкретно они занимались, я понятия не имел, но, поскольку руководили ими мои бывшие соратники, подозревал, что деятельность этих «контор» мало чем отличается от нашей. Сегодня мы уже не были той сплоченной бригадой, как раньше, когда Бурелом держал у себя под пятой все Верхние Курганы – северный район Калиногорска. Теперь даже близкие друзья босса обращались к нему исключительно по имени-отчеству. А нас – его верных бойцов, которые пережили смутные годы и не разбежались по стране, пытаясь порвать с прежним образом жизни, – уже не называли курганской братвой. Все мы давно переоделись из «адидасов» в цивильные костюмы и старались соответствовать тому социальному уровню, на котором обосновался Бурелом. И прежними кличками мы козыряли друг перед другом только в узком кругу, когда частенько собирались в ресторанах, чтобы вспомнить дела давно минувших дней да помянуть павших товарищей… Скажи мне кто-нибудь лет десять назад, что однажды мэр Калиногорска лично вручит Глебу Матвеевичу Свекольникову диплом за победу в конкурсе директоров охранных фирм – мероприятии, о котором я слыхом не слыхивал! – я бы очень долго смеялся. Однако событие это имело место три месяца назад, в преддверии очередного Дня города. Что это было – шутка Бурелома, или он впрямь хотел преподнести мне приятный сюрприз, – я так и не понял…
…Как вот уже долгое время не могу уяснить для себя одно обстоятельство: хорошо или плохо то, что для своего благодетеля я до сих пор продолжаю оставаться Лингвистом – тем самым мальчиком на побегушках, который вкалывал на Бурелома лишь для того, чтобы заслужить уважение в обществе себе подобных и иметь источник средств на кабаки и девочек. Да, Лингвист был давно уже не мальчик, и это еще мягко сказано. Он добился желаемого авторитета, занимал хорошую должность и мог позволить себе дорогие рестораны и роскошных жриц любви (пусть не ежедневно, но тем не менее). Вот только сбывшиеся юношеские мечты почему-то не принесли мне полноценного счастья.
С каждым годом у меня в голове все сильнее свербела мысль, что пора бы завязывать с такой жизнью – ведь не будешь же до седых волос разъезжать по краю и выполнять для Бурелома грязную работу. Меня не утешал даже тот факт, что сегодня мне редко приходилось самому заниматься рукоприкладством – Тюнер и Кадило отлично справлялись с этим и без моего участия. Глеб Свекольников являлся крепким, здоровым мужчиной в самом расцвете лет и мог при желании достичь в жизни еще ого-го каких высот, только вместо этого тратил свои силы, помогая взбираться на Олимп собственному боссу. Раньше я искренне верил, что мое самопожертвование непременно выведет на вершину жизни и меня, но в реальности все оказалось иначе.
Бурелом достиг вожделенного Олимпа. Карабкаться выше, в большую политику, моему благодетелю мешало криминальное прошлое, что лежало на его репутации несмываемым пятном. Поэтому Бурелом вполне удовлетворился достигнутым успехом и теперь вел сытую размеренную жизнь местечкового нувориша, что имел влияние и в легальном бизнесе, и в теневом мире. Впечатляющая карьера для бывшего уголовника, чего уж там говорить.
А такие, как я, Тюнер, Кадило и прочие, кто продолжал верно служить Бурелому, намертво застряли где-то на полдороге к Олимпу. Стать «богоподобными» нам не светило при всем желании – не того полета мы были птицы. Бросить же своего покровителя и податься на вольные хлеба означало для нас не только лишение мощной протекции. Я смотрел трезвым взглядом за границы своего нынешнего мирка и с ужасом осознавал, что, выйдя из тени Бурелома, я буду вынужден начинать жизнь практически с нуля.
Что еще умел в этой жизни Лингвист кроме того, чем он упорно занимался на протяжении последних пятнадцати лет? Крепкие кулаки да репутация исполнительного и бескомпромиссного головореза – вот и все мои достоинства. Возобновить спортивную карьеру, которая получила многообещающий старт в институте и зачахла на корню после моего позорного отчисления, было попросту нереально. Ни один тренер не станет связываться с тридцатипятилетним боксером, решившим вернуться в профессиональный спорт после столь длительного перерыва. Поэтому мечтать о славе Джорджа Формана мне было заказано. Раньше я очень гордился спортивными медалями и кубками, заслуженными мной в юности. Ныне эта груда регалий хранилась в старой спортивной сумке; когда-то я называл ее «счастливая», поскольку она неизменно сопровождала меня на всех сборах и чемпионатах. А сумка, в свою очередь, была заброшена на самые дальние антресоли – туда, куда я не заглядывал, наверное, уже пару лет, а то и больше.
Покрытая пылью, коллекция спортивных наград олицетворяла для меня своеобразный мемориал, возведенный мной на останках той жизни, которую я мог бы прожить, но предпочел собственноручно задушить ее в зародыше. Нет, я вовсе не забросил в ту «счастливую» сумку свои боксерские перчатки и не заплыл жиром, как многие из моих друзей-ровесников, кому уже не приходилось так часто размахивать кулаками во славу босса. Я и сейчас поддерживаю себя в хорошей бойцовской форме, поскольку в моей работе это жизненно необходимое условие. Я мог бы при желании принять участие в каком-нибудь боксерском турнире, и не исключено, что даже занял бы призовое место. По крайней мере, в спортзале Лингвист еще способен задать на ринге трепку кое-кому из районных чемпионов. Но как ни горько это признавать, годы мои уже не те. Если мне не удается завершить поединок в первые пару минут, дальше я попросту начинаю выдыхаться и терять инициативу. Радует лишь то, что при наших разборках с должниками обычно не возникает затяжных потасовок, хотя бывает, что порой приходится и попотеть…

Бизнесмен из Горнилова – самого отдаленного райцентра нашего края – Адам Адамович Подвольский не принадлежал к таким крепким орешкам. Но вот его взрослый сын, коего по давней традиции их родовой ветви также нарекли Адамом, и куча племянников являлись для нас потенциальной угрозой. Подвольские – а их в Горнилове проживало немереное количество – являлись на зависть дружным семейством. Этаким маленьким провинциальным кланом, очень похожим на те, что показываются в фильмах про сицилийскую мафию, где вся многочисленная родня крепко сплочена общим бизнесом. Выкупив в свое время почти все местные сельхозпредприятия, сегодня Адам и его сын были самыми влиятельными деловыми людьми Горниловского района, что служил главной краевой житницей еще с дореволюционных времен.
Подвольский-старший имел некоторое влияние и в краевой столице. Насколько далеко простирались связи бизнесмена из глубинки, я не знал. Но раз уж владельцы крупнейшего калиногорского казино «Алмазная бригантина» позволяли Адаму играть у них в долг, значит, этот человек и здесь пользовался авторитетом. Правда, лишь до недавнего времени. Последняя проигранная Подвольским сумма была настолько значительной, что собрать и выплатить ее сразу он не смог. Бурелом – он был одним из совладельцев «Бригантины» – и его деловые партнеры дали Адаму отсрочку, и, надо заметить, весьма щедрую. Однако на сегодняшний день миновала уже неделя, как отпущенное Подвольскому время истекло, а он, похоже, и не думал рассчитываться, изобретая для кредиторов все новые и новые отговорки. Нам с напарниками было поручено раз и навсегда утрясти эту неурядицу.
Я, Тюнер и Кадило прибыли в Горнилово на поезде погожим октябрьским деньком. Мне нравилось бывать осенью в наших сонных райцентрах. Их размеренный жизненный темп разительно контрастировал с нервозной калиногорской суетой, и даже в преддверии важных дел я обычно старался выделить минутку, чтобы насладиться атмосферой провинциальной безмятежности. Желтые листья медленно облетали с деревьев на привокзальной аллее и шуршащим ковром устилали землю. Воздух был сырым, но прозрачным и удивительно свежим. Сказка да и только. При всем моем уважении к гениальному Левитану я сомневался, что ему удалось бы доподлинно передать в красках все здешнее великолепие.
– Поганое местечко! – Кадило моего настроения не разделял. – Должно быть, по вечерам здесь – тоска смертная. Готов поспорить, тут даже ресторана приличного нет, не то что сауны…
Служба такси, однако, имелась. Прежде чем нагрянуть к Подвольскому, мы нанесли визит вежливости местному «хранителю устоев», известному нам под прозвищем Анчоус. Отметиться у него было необходимо в обязательном порядке, поскольку мы не собирались работать на чужой территории без ведома хозяев. Заручившись покровительством Анчоуса – Бурелом еще вчера предупредил его по телефону о нашем появлении, – мы снова взяли такси и отправились на окраину райцентра. Теперь наш путь лежал в заповедную зону, где по уже укоренившейся общероссийской традиции предпочитали селиться небожители всех мастей.
Само собой, что в отличие от Анчоуса Подвольский о нашем приезде не ведал, иначе мы с товарищами наверняка прокатились бы сюда впустую. Цель нашей поездки была вполне конкретной: реквизиция у Адама наличности и материальных ценностей на задолженную сумму плюс набежавшие проценты и проведение воспитательной беседы с нарушителем долговых обязательств. В общем, ничего оригинального – для Лингвиста, Тюнера и Кадила обычная рутина. Разве что нас слегка беспокоил живущий по соседству с Подвольским его взрослый сын – судя по слухам, тип довольно дерзкий и способный оказать незваным гостям активное сопротивление. Вступать в вооруженную конфронтацию нам было запрещено, и потому, отпустив такси, мы решили вначале осмотреться и только потом заглянуть к Адаму Адамовичу на огонек.
Отец и сын Подвольские обитали со своими семьями в двух однотипных коттеджах – пожалуй, самых шикарных в этом пригородном поселке. Впрочем, в данном случае определение «шикарный» следовало применять с поправкой на провинциальный уровень местной деловой элиты. Никаких видеокамер, мудреной сигнализации и частной охраны здесь не было в помине. Крепкие железные двери, решетки на окнах да свободно бегающий по ограде огромный доберман – иных мер безопасности Подвольские не предпринимали. Надо было полагать, что в их домах еще имелись ружья – как для популярной в этих краях охоты, так и против вторжения злоумышленников.
Долго маячить под носом у местных жителей нам было нельзя – они наверняка знали друг друга как облупленных и сразу обращали внимание на приезжих незнакомцев. На слежку и выработку плана вторжения у нас было ровно столько времени, сколько требовалось Кадилу для покупки в ближайшем супермаркете сигарет. Пока наш товарищ ходил с корзинкой по залу и делал вид, что изучает цены, я и Тюнер дожидались его неподалеку от кассы и наблюдали в окна магазина за интересующим нас объектом.
Подвольский-старший проживал в коттедже, что стоял ближе к лесу. Из приоткрытых ворот гаража выглядывала серебристая «корма» мощного внедорожника «Паджеро». Как раз на нем, согласно наведенным у Анчоуса справкам, и предпочитал ездить Адам, а значит, по всем предпосылкам, он должен был находиться дома. Автомобиля сына во дворе не наблюдалось, и это играло нам на руку. Если повезет, мы не задержимся у Подвольского дольше чем на четверть часа и благополучно отбудем из поселка еще до того, как Адам Адамович-младший возвратится из Горнилова.
Кадило рассчитался за сигареты, и мы, покинув наблюдательный пост, направились к усадьбе Подвольских. Действовать предстояло быстро и очень аккуратно. Любая заминка могла обернуться нежелательными последствиями и усугубить без того напряженную ситуацию.
Как мы уже поняли, выстраивать глухие заборы «а-ля кремлевская стена» в этом поселке было не принято. Не иначе, каждый из местных жителей считал за правило выставить на всеобщее обозрение какую-нибудь роскошную деталь собственной усадьбы: бассейн, экзотический садик, теплицу… Тоже своего рода традиция, которая в пригороде Калиногорска давно себя изжила, но в глубинке до сих пор процветала. У Адама такой «изюминкой» являлся фонтан: говоря начистоту, довольно безвкусное сооружение с писающими амурчиками, плачущими русалками и помпезным Нептуном, лицо коего живо напомнило мне лик незабвенного Фридриха Энгельса – очевидно, создатель скульптурной композиции обучался мастерству еще при советской власти. Подвольский, видимо, посчитал, что грех скрывать такой фонтан от людских глаз, и потому обнес свою усадьбу вычурной решетчатой оградой – высокой, но вполне преодолимой.
Мы надели перчатки и, не обращая внимания на натянутую поверх забора жилку колючей проволоки, по очереди перемахнули через препятствие там, где наше хулиганство было незаметно из окон дома. Чуткий доберман тут же навострил уши, засек вторжение и, оскалив пасть, с угрожающим рычанием устремился в нашу сторону. Храброе, но глупое животное, оно ведь не подозревало, что аккурат для таких случаев Тюнер всегда держал при себе электрошокер…
Парадоксально, но Тюнер был единственный из нас, кто любил собак. Дома у него жила парочка бультерьеров – Гай и Ричи, – в которых наш товарищ просто души не чаял. Именно по этой причине он отвечал в нашей команде за нейтрализацию охранных собак, поскольку знал: если за это возьмемся я или Кадило, то мы их, скорее всего, прикончим. Тюнер, как собаковод, принципиально не мог допустить такого жестокого обращения с животными. Поэтому он предпочитал шарахать псов нелетальным зарядом электричества, чтобы вывести их из строя на некоторое время и не мучиться потом угрызениями совести. И это был тот самый Тюнер, который только на моей памяти совершил две «мокрухи»! Сколько живу на свете, до сих пор не перестаю удивляться человеческим странностям…
Угомонив добермана, мы, недолго думая, юркнули в приоткрытую дверь гаража. Оттуда, по всем признакам, можно было попасть прямо в дом, минуя крепко запертую парадную дверь. Порой просто диву даешься безалаберности некоторых непуганых граждан. Превратив дом в крепость, они легкомысленно полагали, что одно лишь наличие неприступной двери, злой собаки и оконных решеток способно отпугнуть недоброжелателей. Из-за своей беспочвенной уверенности эти наивные люди напрочь забывали об элементарных мерах безопасности и зачастую сами впускали к себе в дом злоумышленников.
Капот «Паджеро» был открыт, а из-под днища внедорожника торчала пара ног в замызганных штанинах. Динамики автомагнитолы буквально разрывались от громкой танцевальной музыки. Я еще снаружи узнал приторную и навязчивую, как жвачка, популярную песенку местной эстрадной певички Леноры Фрюлинг – «Леша, Леша, ты хороший, значит, я – не для тебя!..». Хит этот устарел как минимум на год, и сегодня почитатели несравненной Леноры распевали на всех углах другую ее песню: «Мы с тобой бежим по лужам, выбросив промокший зонт. Нам никто сейчас не нужен – мы бежим за горизонт…» Впрочем, ничего удивительного в поклонении таланту госпожи Фрюлинг, чьими афишами также пестрели улочки райцентра, в здешних краях не было. Лично я безмерно бы удивился, если бы вдруг услыхал в Горнилове звучащую на всю катушку, к примеру, нетленную «Smoke on the water». Но подобные чудеса в этой глуши были маловероятны.
Кадило ухватил автомеханика за лодыжку и бесцеремонно вытащил его из-под внедорожника. Вид трех угрюмых мордоворотов в строгих костюмах и кожаных перчатках поверг беднягу в сильное смятение. Он вытаращился на нас так, словно решил, что мы явились сюда по его душу. Тюнер от греха подальше вырвал у слесаря из рук отвертку, а затем вежливо поинтересовался, дома ли хозяин и его супруга. Испуганный механик подтвердил это лаконичным «угу». Большего нам от него не требовалось, разве только чтобы он сидел и помалкивал у себя в каптерке, где мы заперли его на найденный тут же навесной замок. Сбежать из лишенной окон комнатушки механик не мог, вызвать милицию тоже, поскольку мобильник мы у него, естественно, отобрали…

Кажется, кто-то из великих полководцев сказал, что по какому бы сценарию ни начиналась битва, вскоре она так или иначе превращается в обычное побоище, где решающую роль играет уже не мастерство полководца, а стойкость и сила духа простого солдата. Конечно, наше вторжение к Адаму Подвольскому нельзя было считать битвой, но подмеченная древними стратегами закономерность проявилась и здесь.
Помимо Адама и его жены, в доме еще находилась их пятнадцатилетняя внучка. Несмотря на нашу осторожность, кто-то из домочадцев заметил, как мы проникли в гараж, и поднял тревогу. Мы заслышали суету, топот и крики, едва вошли в дом с черного хода, после чего быстро смекнули, чем вызвана паника, и взялись за привычную нам работу.
Сегодня мои надежды остаться чистеньким не сбылись. Послав напарников в погоню за женщинами, которые уже со всех ног бежали к парадной двери, я бросился по лестнице на второй этаж, откуда доносились надрывные крики Подвольского, подгонявшего жену и внучку к выходу. Раз уж сам Адам не пустился наутек, следовательно, о бегстве он не помышлял. Но я предвидел подобный исход: вряд ли человек, чьего сына нам было велено остерегаться, окажется из робкого десятка – яблоки от яблони недалеко падают.
Так оно и вышло. Когда я ворвался в комнату, откуда раздавались крики – как выяснилось, это был служебный кабинет хозяина, – Подвольский не забился испуганно в угол, а вел себя так, как и подобает отцу семейства при угрозе его близким. Адам не переставая кричал жене и внучке, чтобы те убирались из дома и вызвали милицию, при этом в левой руке Адама находился мобильник, а в правой – ключ, что отпирал оружейный сейф (о содержимом сейфа я догадался по его характерной форме – в таких несгораемых шкафах-башнях удобно держать в собранном виде охотничьи ружья). Однако о хваленой координации Юлия Цезаря Подвольскому приходилось лишь мечтать. Делать два дела одновременно, да еще в жуткой спешке, Адаму Адамовичу было не по силам. Его дрожащие пальцы напрочь отказывались набирать телефонный номер и попадать ключом в замочную скважину сейфа. От этого перепуганный хозяин нервничал еще сильнее, что ему отнюдь не помогало, а только вредило.
Завидев врага на пороге кабинета, вконец ошалелый Адам метнул в меня сначала мобильник, затем – связку ключей, а после с отчаянным воплем кинулся врукопашную. Я мигом обуздал пожилого противника легкой зуботычиной, от которой тот растянулся на полу и уже не пытался сопротивляться. На этом весь боевой пыл старика и иссяк.
– Спокойно, Подвольский! – приказал я, приперев хозяина коленом к полу и прислушиваясь к тому, что происходит в коридоре у парадной двери. Женщины продолжали кричать – стало быть, вырваться из дома и скрыться от Тюнера и Кадила им не удалось. – Никто не собирается тебя убивать! Сначала ты отдашь нам все, что задолжал «Алмазной Бригантине», потом мы уйдем, а ты продолжишь нянчиться с внуками. Пять минут, и ты свободен. Как видишь, все элементарно. Вставай!
Я ухватил Адама за шкирку, помог ему таким образом подняться на ноги и толкнул его в ближайшее кресло. Подвольский вжал голову в плечи и закрылся ладонями – явно ожидал, что сейчас его начнут бить. Но я не был настолько разозлен, чтобы дубасить его почем зря. Начнет упорствовать, тогда поглядим, а пока пусть свыкнется с тем положением, в какое он угодил из-за собственного упрямства.
– Христом богом прошу: только не трогайте Алису и Верочку! – взмолился Адам, так и не ощутив на своей шее мою карающую длань. – Ведь вы же люди, в конце концов!..
– Заткнись! – бросил в ответ я. – Если Алиса и Верочка пострадают, виноват в этом будешь только ты! Усвоил?.. А теперь говори, где деньги, которые ты обязан был вернуть известным тебе людям еще неделю назад?
Адам хотел что-то ответить, но в этот момент Тюнер и Кадило ввели в кабинет жену и внучку Подвольского. С женщинами все было в порядке. Теперь они помалкивали – когда требовалось, мои напарники могли быть достаточно убедительными, – лишь жались друг к другу да поглядывали на дедушку. В данную минуту он совершенно не походил на самоуверенного делового человека, а напоминал именно того, кем он для нас и являлся, – проштрафившегося должника, жизнь которого теперь целиком и полностью зависела от его кредиторов.
Усадив Алису и Верочку на диван, мои напарники встали возле них, прозрачно намекая хозяину, чем он рискует в случае упрямства или сопротивления. Щека Тюнера была расцарапана – по всей видимости, бабушка пыталась защитить внучку от грязных лап ворвавшихся в дом злодеев. Тюнер, как человек выдержанный, оставил этот жест неповиновения без ответа. Хотя будь мой напарник помоложе и погорячее, под глазом Алисы сейчас непременно красовался бы синяк.
– Скажите, вы ведь работаете на… – осведомился Подвольский, назвав Бурелома его настоящим именем.
– Это не имеет значения, – отрезал я и напомнил: – Кажется, я задал тебе вопрос! Не вынуждай меня повторяться!
– Да, вы, безусловно, его  ребята, – уверенно заключил Адам и обратился к жене: – Не бойся, дорогая, прошу тебя, и успокой Верочку. Эти парни – не насильники, они – люди с понятиями. Клянусь, вам ничего не грозит!
– Мерзавец! – гневно зашипела на него Алиса, обнимая и прижимая к себе плачущую внучку. – Сколько раз тебе твердила: Адам, не связывайся с бандитами, помни о семье! Доигрался?!
– Прошу прощения, господа Подвольские! – Мне пришлось повысить голос, поскольку в третий раз напоминать о заданном вопросе было бы уже чересчур. – Между собой разберетесь позже! Да, Адам, ты прав: мы не насильники! Но если ты начнешь тянуть резину, я могу и отступить от своих понятий!
– Тех денег, что я проиграл «Бригантине», ни у меня, ни у сына сейчас нет, – потупив взор, признался должник. – Все, что я успел собрать, – в том сейфе. – Адам кивнул на встроенный в шкаф, выкрашенный под дерево стальной контейнер. – Ключи – вон они, на полу.
Я поднял связку ключей, что чуть было не прилетела мне в лоб пару минут назад, выбрал с подсказки Подвольского нужный и открыл хранилище хозяина. На верхней полочке сейфа лежали какие-то бумаги, а нижняя была забита тугими пачками банкнот. Я вытащил их на стол, пересчитал и понял, что нам была выдана только треть от задолженной суммы.
– Берите в этом доме все, что угодно, и уходите. Здесь достаточно ценностей, чтобы покрыть недостачу, – обреченно вымолвил Подвольский. Он продолжал пялиться в пол, не желая встречаться взглядами ни со мной, ни с Алисой, смотревшей сейчас на мужа как на полное ничтожество. Лишь на мгновение он поднял глаза, но посмотрел почему-то не на нас, а на висевшую в углу картину. Я перехватил взгляд Подвольского и взглянул туда же.
В живописи я профан, поэтому и не смог определить, что за абстракция изображена на картине. По-моему, так обычная мазня красками, не более. Этот авангардный жанр являлся для меня еще более непонятным, чем творчество Пикассо, казавшееся мне откровенно наркотическим бредом. Судя по скромной деревянной раме, ценность картины могла быть невысокой. Однако в данном вопросе я уже кое-что смыслил и знал: нельзя судить о стоимости вещи по ее упаковке. Хитрый Адам мог нарочно упрятать бесценный шедевр в убогую раму, дабы такие далекие от искусства люди, как мы, не обратили на картину внимание. Что и впрямь случилось бы, проигнорируй я обеспокоенный взгляд хозяина в том направлении.
Велев Тюнеру собрать деньги в атташе-кейс, я подошел к картине, следя при этом краем глаза за реакцией Подвольского. Предчувствия меня не обманули. Заметив, куда я подался, Адам заерзал и начал в свою очередь пристально, исподлобья, наблюдать за мной. Я многозначительно прищурился: Бурелом тоже питал страсть к живописи, и, если вдруг выяснится, что мы приволокли ему действительно ценную картину, нас с напарниками ожидала солидная награда. А Подвольского, разумеется, полное прощение и, возможно, даже открытие нового кредита в «Алмазной Бригантине»; конечно, далеко не такого щедрого, как прежний, но для заядлого игрока и эта подачка что манна небесная…
– Прошу вас, забирайте все, что угодно, только не трогайте это! – не сдержался-таки Адам, когда я протянул руки, чтобы взять картину со стены. «Хорошо, что она не слишком громоздкая, – удовлетворенно отметил я про себя. – Завернем в газету, сунем в большой полиэтиленовый пакет, и никаких подозрений…» – Эта картина – наша семейная реликвия! Она очень много для нас значит! К тому же вам не выручить за нее и сотни баксов – в свое время я купил ее на Арбате у обычного уличного художника.
– Моя прелесть! – поддразнил Кадило хозяина скрипучим голосом киношного Горлума. – Оставьте в покое мою прелесть!..
– И почему я тебе не верю, Адам? – хмыкнул я, не реагируя на просьбы (надо заметить, что звучали они все же искренне) и снимая картину с гвоздя…
Врал нам Подвольский насчет «семейной реликвии» или нет, неизвестно. Но едва она очутилась у меня в руках, я сразу же про нее забыл, поскольку наткнулся на нечто, гораздо более любопытное.
В стене за картиной обнаружился еще один сейф. Габариты его были намного меньше, чем у того, который мы уже выпотрошили. Зато качество исполнения и, главное, кодовый замок на вмурованном в кирпичную кладку контейнере соответствовали, пожалуй, даже стандартам швейцарского банка. И если первый, открытый нами сейф был скорее похож на обычный конторский несгораемый шкаф, то на хромированном «лбу» этого красовался авторитетный логотип «Burg».
Я удивленно вскинул брови: заплаченная Подвольским цена за эту фирменную «коробочку» была почти равнозначна той сумме, что уже лежала у нас в кейсе. Что же такое ценное хранил в тайнике Адам, раз не поскупился приобрести для этой вещи столь дорогостоящую камеру хранения?
Разумеется, фамильные драгоценности, что же еще!
– Тю-у-у! – присвистнул Тюнер. Таким лаконичным образом он выражал практически все свои чувства, за что и получил от Бурелома свое «техногенное погоняло». Разнилась только интонация, с какой напарник произносил свое «тю» в том или ином случае. – Бьюсь об заклад, этот ящик стоит дороже, чем мой «Фольксваген»! И кто же в том теремочке живет, Адам?
– А ты, оказывается, скрытный человек, Адамыч! Как некрасиво с твоей стороны иметь секреты от лучших друзей, – пожурил хозяина Кадило. Он заработал свое прозвище за то, что после пережитого удара ломом по голове страдал уникальным нервным расстройством. Во время курения рука Кадило начинала ни с того ни с сего ходить ходуном – так, будто он постоянно обжигал сигаретой пальцы и тряс кистью, чтобы унять боль. Самое удивительное, что в остальное время руки Кадило не дрожали, даже когда он пребывал в ярости или изрядном подпитии.
– Какой шифр? – спросил я. Подвольский мелко задрожал и в отчаянии закрыл лицо ладонями, но на вопрос не ответил. Это мне здорово не понравилось. До сего момента Адам вел себя вполне покладисто, и я рассчитывал, что наша встреча на такой же мирной ноте и завершится.
– Подвольский! Какой! Здесь! Шифр? – четко, с расстановкой повторил я. Всегда считал, что глухим по два раза обедню не служат, и когда мне порой приходилось отступать от этого принципа, я начинал выходить из себя. А это было уже нехорошо. «Не по понятиям», как сказал бы Адам; небось от сына этих заразных модных словечек нахватался.
Адам задрожал сильнее и вдобавок начал жалобно поскуливать. Я огорченно поморщился: неохота было прибегать к насилию, но клиент сам вынуждал нас идти на непопулярные меры. Тюнер и Кадило уже вопросительно смотрели на меня в ожидании сигнала, по которому им полагалось менять милость на гнев. Я не стал больше церемониться с заартачившимся Подвольским и кивнул напарникам: приступайте.
Тюнер ухватил Адама за подбородок и откинул ему голову назад, чтобы он узрел собственными глазами, во что вылилось его упрямство. Кадило аналогичным образом поступил с Алисой. Я же извлек на виду у хозяина из кармана опасную бритву, раскрыл ее и, не реагируя на раздавшиеся в кабинете вопли, направился к Верочке. Девчонка завизжала, дедушка и бабушка начали вырываться, но мои напарники отлично знали свое дело и не позволили Подвольским броситься на помощь внучке.
Я отмахнулся от крашеных ноготков Верочки – если бы не перчатки, производственная травма, как у Тюнера, мне была бы обеспечена – и, поймав девчонку за волосы, срезал ей под корень локон – аккурат тот, что был выкрашен по моде в ядовито-лиловый цвет. Подвольские в этот момент уже бились в истерике, а Адам голосил: «Я скажу код, скажу, скажу! Только не это!» Но я все равно довел дело до конца и спрятал бритву лишь после того, как бросил отрезанный локон внучки на колени дедушке…
«Чистоплюйство!» – презрительно цыкнули бы некоторые мои знакомые, кто в подобной ситуации преподнес бы несговорчивой жертве ухо или палец кого-либо из ее близких.
Не стану отрицать: да, именно чистоплюйство. Однако не сломайся Подвольский после этой недвусмысленной демонстрации и не выдай мне шифр, он непременно увидел бы рядом с локоном Верочки парочку ее холеных ноготков. А затем, не исключено, и пальчиков… Но как я уже упоминал, в финале битвы решающую роль играет не гений полководца, а решительность и стойкость простого солдата. Адам обязан был уяснить, что в нашем с ним противостоянии я готов вырвать у него победу любой ценой. Таковы правила этого бизнеса. Проклятого, грязного и давно опостылевшего мне бизнеса. Но пока я продолжал вариться в нем, мне следовало неукоснительно соблюдать его законы. Мягкотелые здесь не выживают. Сколько на моей памяти сломавшихся на этой работе мытарей слегло в могилу – пожалуй, и не сосчитать…
Пока я возился с кодовым замком сейфа, истерика в кабинете улеглась, хотя женщины все еще продолжали плакать. Алиса утешала до смерти перепуганную внучку, а Адам сидел с окаменевшим лицом и тупо пялился в стену перед собой. Мне даже грешным делом почудилось, что после всего пережитого хозяина хватил инфаркт и Подвольский решил вот так, по-тихому, отойти в мир иной. Но нет, грудь Адама вздымалась часто и ровно, а значит, он был жив и всего-навсего впал в прострацию. Ничего, оклемается… Как хотелось надеяться.
Секретное хранилище не пустовало, в чем я, собственно говоря, и не сомневался – стоило ли Адаму так убиваться из-за пустого сейфа? Но в нем оказались вовсе не драгоценные побрякушки и не деньги, что, несомненно, явилось бы для нас идеальным вариантом. Внутри тесной – чуть побольше автомобильного бардачка – камеры находился один-единственный предмет, который мне удалось отчетливо рассмотреть лишь после того, как он был извлечен на свет.
Что я рассчитывал увидеть в тайнике Подвольского, но только не уменьшенную копию армиллы – старинного астрономического инструмента. Он напоминал по устройству глобус, где вместо модели земного шара вращалось под разными углами несколько колец, символизирующих различные круги небесной сферы. Изображение этих приборов можно часто встретить на средневековых гравюрах, на которых армиллы являлись неотъемлемыми атрибутами всяческих обсерваторий, лабораторий, ученых палат и прочих заведений, где когда-то прорастали семена всех современных наук. Правда, те армиллы были весьма громоздкими, а наиболее крупное кольцо этой имело диаметр зрелого грейпфрута. Сама же она чем-то походила на недоделанный маракас.
Но так казалось только издали и в полумраке. Вблизи и на свету вытащенный из сейфа прибор производил довольно сильное впечатление. Во-первых, он был целиком сделан из золота и весил, по приблизительным прикидкам, около двух килограммов. Во-вторых, каждый из ползунков, что фиксировались на выгравированных по кольцам координатах, каждое круглое число на измерительных шкалах и головка каждого болтика были украшены драгоценными камнями. Из-за них армилла сверкала и переливалась всеми цветами радуги, почти как императорская корона.
До сего момента мне не доводилось держать в руках настолько драгоценный предмет. Я схватил армиллу за подставку и словно завороженный смотрел на нее, будучи не в силах поверить, что вижу наяву такое великолепие. Поэтому и не сразу сообразил, о чем толкует мне Кадило. А когда сообразил, то впал в немалое замешательство, поскольку решил, что напарник рехнулся. А как еще, по-вашему, следовало реагировать на его заявление?..

«Тут и начались его невероятные приключения!» – написал бы о данной переломной минуте моей жизни какой-нибудь выдумщик-фантаст. И впрямь, разве можно считать приключением нашу поездку в Горнилово, слежку за домом Подвольских, вторжение к ним и этот грубый шантаж с размахиванием опасной бритвой? Конечно, нет. Так, будничная работенка для подручных Бурелома – в меру рискованная и не особо сложная. Поэтому, если вести речь об отправной точке моих дальнейших похождений, она будет находиться именно здесь – перед раскрытым тайником Адама Адамовича. А в качестве напутственных слов придется занести в путевой журнал замечание моего напарника Кадила. То самое замечание, после которого я впервые заподозрил, что вляпался во что-то сверхъестественное…
– Шикарный кинжал! – воскликнул Кадило, как и я, пораженный нашей добычей. – Е-мое, да из него только одних стекляшек со стакан наковырять можно! Эй, а ножен от этого пера там, в сейфе, не завалялось?
Я нахмурил брови, обернулся и в недоумении уставился на товарища, пытаясь сообразить, о каком кинжале он толкует.
– Тю-у-у-у! Да ты чего городишь! – Тюнер тоже был восхищен находкой, однако и его немало озадачило заявление Кадило. – Какой, черт тебя дери, кинжал? Совсем ослеп, что ли? Или обкурился? Это ж надо отчебучить: царский кубок с ножом перепутать! – И обратился ко мне: – Нет, ты слышал?
– Слышал… – пробормотал я, ошарашенно рассматривая армиллу со всех сторон. Сказать, что при этом я чувствовал себя идиотом, означало дать очень мягкую характеристику моего состояния на тот момент.
– Какой кубок?! – возмутился Кадило и тоже попытался призвать меня в свидетели: – Босс, ну-ка, скажи, кто тут из нас двоих обкуренный!
Кинжал, кубок… Я допускал, что Кадилу и Тюнеру наверняка неизвестно название старинного астрономического инструмента. Но ведь они не спросили меня, как самого образованного из нас троих, что за хренотень я достал из сейфа. Каждый из напарников увидел в ней конкретный предмет, причем даже близко непохожий на армиллу.
У кого-то из нас явные галлюцинации, оставалось лишь выяснить, у кого именно. Однако инстинкт самосохранения своевременно напомнил мне, где мы находимся, и потому я не стал вступать в бесполезный спор с товарищами («Обдолбанные придурки!» – первое, что подумал я о них, хотя отлично знал: мои напарники никогда не ходили на дело под кайфом). Окончательно прояснить картину мог только владелец странной армиллы, который вышел из прострации и теперь следил за мной с такой обреченной тоской, будто я пообещал его казнить.
– Что это такое, Подвольский? И где ты раздобыл эту вещицу? – спросил я, передав добычу Кадилу. Он тут же схватил ее за стойку, как за рукоять, и аккуратно провел пальцем по кромке одного из колец. «О господи! – мысленно взмолился я. – Да ведь этот кретин проверяет остроту своего «кинжала»! Неужели и впрямь все настолько дерьмово и у кого-то из нас напрочь съехала крыша?»
Тюнер указал мне глазами на Кадило и поцокал языком: дескать, если хочешь взглянуть на идиота, гляди, пока есть возможность. Я нервно стиснул зубы и, не желая смотреть на это безумие, отвернулся к Подвольскому.
– А что сейчас видите лично вы? – переспросил Адам. На губах его промелькнула робкая мимолетная ухмылка. Несмотря на то что Подвольский сидел перед нами как в воду опущенный, он нашел в себе силы оценить абсурдность ситуации.
– Здесь мы задаем вопросы, Адам! – рявкнул я.
Хозяин вздрогнул, испуганно заморгал и поспешно ответил:
– Поверьте, я понятия не имею, что это. Оно  досталось мне от отца, тому – от деда, а деду якобы от прадеда. Отец говорил, что этой вещи не одна сотня лет, а возможно, даже тысячелетий. И все это время она переходила в нашем роду из поколения в поколение. Когда-нибудь я тоже передам ее своему сыну, а он – как и полагается, дальше. Так уж заведено, и мы никоим образом не должны нарушать многовековую традицию. Отец предупреждал, что, если я утрачу нашу реликвию, это может повлечь за собой множество бед…
– Поздно беспокоиться о бедах, когда они уже нагрянули, – усмехнулся я. – Надо было тебе, Адам, получше припрятывать свое антикварное барахлишко. Или не засиживаться в казино по ночам. В твоем-то возрасте и не знать, чем опасен неконтролируемый азарт?
Теперь Алиса глядела на мужа так, словно видела его впервые в жизни. Даже внучка прекратила плакать и, шмыгая носом, посматривала то на дедушку, то на их фамильную реликвию, факт существования которой всплыл на поверхность при столь драматичных обстоятельствах. Армилла уже перешла к Тюнеру, чуть ли не силой отобравшему ее у Кадила. Напарники недоверчиво косились друг на друга, но спорить прекратили. Хотя в иной обстановке, я уверен, драли бы глотки до хрипоты.
Я отметил, что Подвольский упорно не называл нашу находку каким-либо именем: ни армиллой, ни кинжалом, ни кубком. Он был явно в курсе странного свойства реликвии, но по какой-то причине не желал на нем заостряться. Впрочем, не исключено, что Адам сам не знал природу этого аномального явления.
Я не верил в сверхъестественное. В каком бы облике ни видели Тюнер, Кадило и я эту вещицу, все мы единодушно сходились во мнении, что перед нами – весьма дорогая антикварная вещь. Реквизированные деньги и драгоценная армилла полностью покрывали задолженность Подвольского и все набежавшие по ней проценты, а мы экономили массу времени, поскольку избавлялись от необходимости обыскивать дом. Захочет Адам вернуть себе фамильную святыню – пусть договаривается с владельцами «Алмазной Бригантины» и выкупает армиллу (или чем она ему там казалась?) за деньги или посредством иной, приемлемой для Бурелома формы оплаты. А Лингвист свою работу выполнил: взыскал долг с Подвольского и провел с ним разъяснительную беседу.
Я подал напарникам знак закругляться, после чего забрал у Тюнера «кубок» и засунул его в кейс, аккуратно обложив реликвию со всех сторон пачками банкнот, дабы не повредилась в пути при тряске.
– Умоляю, парни: дайте мне поговорить с вашим хозяином! – Мой поступок привел Адама в ужас. Казалось, он только теперь осознал, что злодеи из города пришли к нему не шутки шутить и не пугать, а на полном серьезе изымать нажитое непосильным трудом имущество. – Я все ему объясню, и он войдет в мое положение, клянусь! Забирайте машину, забирайте дом, но только оставьте мне мою память об отце! Ради Христа, ради ваших матерей, ради всего святого, не делайте этого!.. Какой номер телефона у директора «Бригантины»?
Похоже, Кадило прав: на примере Подвольского мы и впрямь наблюдали сейчас «синдром Горлума». Впрочем, разве нам было привыкать к мольбам и стенаниям? С чего Адам вообще взял, что мы способны на сочувствие? Неужели прочел это в наших глазах? Самоуверенный человек. Что ж, значит, раньше он попросту не попадал в такие некрасивые истории и не встречался с подобными нам душегубами.
– Ты что, решил ограничиться телефонными извинениями? – вновь разозлился я. – Приедешь завтра в Калиногорск и лично побеседуешь с каждым из тех людей, чьим уважением и дружбой ты пренебрег. Возможно, тебе повезет, и ты получишь назад свое бриллиантовое «пресс-папье». Только советую просить очень убедительно. А иначе может случиться так, что этот наш разговор окажется не последним…

Глава 2

Да, давненько нам не приходилось выбираться по работе в такую даль. Поездка на поезде от краевого центра до Горнилова занимала ни много ни мало почти двенадцать часов. Я почему-то с детства терпеть не мог железнодорожные путешествия и потому, пока мы ехали в райцентр, успел не раз мысленно обругать тех горе-открывателей, которые давным-давно прокладывали границы нашего края. Хапуги – другой характеристики эти люди не заслуживали. Взяли бы и оставили часть земли соседям – чай, все же не заграница. Но нет, застолбили за собой всю территорию, до которой только дотянулись их загребущие руки. А теперь мы с напарниками болтайся туда-сюда на поезде целые сутки – более бестолкового времяпрепровождения было не сыскать.
Можно было, конечно, махнуть в Горнилово и на машине. Но, как назло, я буквально на днях продал свой старенький «Ниссан Патрол», а новый внедорожник приобрести не успел. Тюнер же и Кадило наотрез отказывались гнать по колдобинам за тридевять земель свои спортивные «Фольксваген» и «Мицубиси». Понабрали, пижоны, модных тачек, которые даже трамвайный рельс не могут переехать, чтобы днищем его не зацепить!
Взяв билеты в удобный спальный вагон – благо в октябре это можно было сделать без проблем в любое время, – мы до самого отправления сидели начеку, опасаясь, как бы горячий сынок Подвольского не пустился за нами в погоню. Всякое могло взбрести в голову озверелому папаше, чьим близким угрожали расправой три заезжих негодяя. А если вдобавок Адам-младший узнает об утраченной семейной реликвии… В общем, мы готовились к любым неожиданностям, разве что были относительно спокойны насчет милиции. Подключив ее к нашим поискам, Подвольские рисковали гораздо сильнее, чем мы, и уже завтра им пришлось бы принимать у себя куда более несговорчивых гостей из Калиногорска.
Поэтому, когда поезд наконец-то тронулся, мы позволили себе расслабиться. Разумеется, не по полной – как-никак важный груз везем, – но пропустить по стаканчику-другому за бескровное дело было отнюдь не зазорно. Чем мы и занялись, как только огни Горнилова скрылись из виду.
Экспресс стрелой летел через окутанные мраком лесистые нагорья – преобладающий ландшафт нашего, так сказать, бескрайнего края, – вагон лениво покачивался на стрелках, и уже завтра к полудню, по всем предпосылкам, мы должны были рапортовать Бурелому об успехах.
Эта поездка доставила мне куда больше удовольствия, чем предыдущая. И не только потому, что мы возвращались домой с чувством исполненного долга, но еще и из-за нашего сегодняшнего проводника. К моему удивлению, им оказалась не миловидная девушка, а убеленный сединами, полноватый, но весьма энергичный старик по имени Пантелей Иванович.
То, что Пантелей Иваныч – неординарная личность, можно было догадаться не только по выбранной им профессии. К таким, как он, уже не вязались унизительные определения «старикашка», «хрыч» и «старый пердун». Натурально дворянское благородство, с которым держался дядя Пантелей – так уважительно назвал его Кадило при первой встрече, – было вовсе не напускным, а являлось естественной чертой характера Иваныча. Наверняка в его жилах текла изрядная доля голубой крови, а в родословной фигурировали какие-нибудь князья или придворные. Нечасто в наше время встречаются такие «породистые» старики, в присутствии которых ты поневоле начинаешь избегать ругательств и умерять собственный гонор.
Выпить с нами за компанию дядя Пантелей, естественно, отказался. Продемонстрировав, где находится кнопка вызова проводника, он настоятельно попросил не шуметь, поскольку в купе по соседству ехала некая благородная дама – именно так Иваныч ее и охарактеризовал. Получи мы подобное предупреждение от девушки-проводницы, Тюнер непременно выдал бы ей в ответ какой-нибудь язвительный комментарий, но с Иванычем мой не слишком церемонный напарник согласился сразу:
– Базара нет, дядя Пантелей. Молчим, как Бетховен.
Когда же проводник уточнил, что Бетховен вообще-то был глух, а отнюдь не нем, Тюнер только пожал плечами и заметил, что он окончил музыкальную школу десять лет назад и потому напрочь позабыл, кто из великих композиторов какими недугами страдал…
Воистину грозная сила сокрыта в тех людях, кто обладает подлинным, а не наигранным достоинством. Даже я не заставил бы Тюнера стать таким шелковым, каким сделал его дядя Пантелей одной своей вежливой просьбой.
После ухода проводника разговор сразу перешел к событиям минувшего дня. А конкретно, к тому престранному случаю, когда мои напарники (и я вместе с ними – только негласно) разошлись во мнении по совершенно идиотскому поводу: спутали между собой две такие элементарные вещи, как кинжал и кубок. Истину решили выяснить практическим путем, ради чего я был вынужден извлечь из кейса злополучную армиллу.
Лучше бы я этого не делал, а настоял на том, чтобы судьей в нашем споре выступил непосредственно Бурелом. Едва армилла появилась на столе, как дискуссия разгорелась с новой силой и уже не такой сдержанной, как в доме Подвольского.
Я до последнего надеялся, что вот теперь все точно встанет на свои места и мы трое увидим то, что и должны были видеть: маленькую армиллу. Или кинжал. Или кубок. Мне было совершенно неважно, что именно появится пред нами. Главное, чтобы сейчас мы сошлись во мнении, а произошедший в Горнилове курьез запомнили в качестве занятной профессиональной байки. Но Бог не расслышал моей просьбы. И неудивительно, ведь Глебу Свекольникову пришлось совершить сегодня столько грехов, сколько иные грешники не совершают и за всю свою жизнь.
Кинжал и кубок… Подходящее название для новеллы, вроде «Колодец и маятник»! И сюжет для нее прямо-таки мистический наклевывается. Вот только чем завершится эта загадочная история? Пока что у нее в финале назревал лишь мордобой.
Как и прежде, Тюнер видел в добыче царский кубок, Кадило – инкрустированный бриллиантами кинжал, а я, соответственно, драгоценную армиллу. Первый спорщик брал ее за подставку, совал пальцы внутрь измерительных колец и уверял, что именно сюда прикасались уста древних царей, пивших из сего кубка прекрасные вина. Оппонент отбирал у «знатока» предмет спора и начинал размахивать им перед собой, словно фехтовальщик. При этом Кадило рьяно уверял нас, что, вероятно, именно этим кинжалом древнеримский сенатор-мокрушник Брут замочил своего кореша Цезаря. Так что, если взять на веру рассказ Подвольского о родовой традиции, Адам запросто мог считаться потомком того самого легендарного предателя, чье имя давно стало нарицательным.
– Когда я к Адамычу спиной поворачивался, только и ждал, что он на меня набросится! – аргументировал Кадило свою правоту. – И набросился бы рано или поздно, коли уж у него в крови плавают эти тухлые гены!
Внезапно до обоих дошло, что, призывая меня в свидетели, они так до сих пор и не позволили мне высказаться. Я не стал скрывать, что вижу перед собой ни то и ни другое, но настаивать на собственной правоте отказался. Я уже понял: мы столкнулись не с обычным оптическим обманом, а с настоящим визуальным парадоксом – редчайшим явлением, которые, однако, имели место в мире. И раз так, значит, разгадывать этот парадокс следовало с учетом того, что любой из нас может ошибаться. А не исключено, что ошибаемся все мы вместе. Ведь сколько было разбито ученых лбов в жарких дискуссиях по поводу тех же таинственных кругов на полях, а что толку? Круги продолжают появляться, ученые – строить гипотезы о природе данной аномалии, а бедолаги-фермеры – подсчитывать убытки да костерить инопланетян, чьи передовые технологии по неведомой причине направлены только на то, чтобы пакостить человечеству, а не помогать ему достичь вершин научно-технического прогресса.
– Дурдом! – резюмировал Кадило.
– Полная клиника! – поддакнул Тюнер.
Я облегченно вздохнул: ну вот и долгожданный консенсус. Пусть пока еще зыбкий, но по крайней мере о мордобое можно больше не переживать. Напарники включили-таки свою логику, что мне иногда приходилось делать им в принудительном порядке.
Жаль, нельзя было привлечь к обсуждению нашей проблемы сторонних консультантов – дядю Пантелея и благородную даму из соседнего купе. Хотелось бы услышать, что сказали бы они насчет имевшейся у нас реликвии. Я бы нисколько не удивился, покажись она проводнику, к примеру, скипетром, а даме – какой-нибудь ажурной вазочкой.
Упрятав добычу обратно в кейс, мы допили бутылку водки, после чего наши планы на вечер разошлись. Напарники выразили желание прогуляться до вагона-ресторана и культурно посидеть там часик-полтора. Я был не прочь составить им компанию, но суетливый день и разгадка тайны династии Подвольских вымотали меня до предела. Единственным моим желанием сейчас было помыться, побриться и отоспаться за остаток дороги на сутки вперед. Вдобавок чистый воздух окруженного тайгой Горнилова подействовал на меня не хуже успокоительного лекарства, передозировка коего также сказалась на моей сонливости.
Кадило с сочувствием заметил, что за последние годы я стал все чаще избегать разного рода увеселительных мероприятий. По мнению товарища, виной этому была банальная старость, к порогу которой Лингвист постепенно приближался. Тюнер – из нас троих он являлся самым молодым – сказал, что все это – брехня, поскольку его дедушка якобы аж до восьмидесяти лет ежедневно пил горькую и был в состоянии «кинуть палку». Что и позволяло ему до самой смерти жить припеваючи за счет охочих до ласк деревенских баб. Кадило возразил, что старение – процесс сугубо индивидуальный и что одним великовозрастным сумасбродам идет на пользу, другим может стать во вред. Поэтому, раз уж Глеб Матвеевич предпочитает встретить старость в ипостаси угрюмого монаха-отшельника, то флаг ему в руки и пусть просыпает последние мгновения уходящей молодости. Тюнер не нашел, чем возразить, и просто махнул рукой: пошли, мол, отсюда, Кадило; чего время терять, втолковывая этому зануде элементарные вещи, о которых он и без нас знает…
Такими я и запомнил моих напарников: ворчащими и уходящими от меня по коридору в сторону вагона-ресторана… При всех своих грехах это были действительно неплохие ребята. Я даже втайне гордился тем, что мне довелось стать для них наставником. Примерно таким, каким стал для меня в свое время Бурелом. Возможно, дожив до моих лет, Тюнер и Кадило тоже проклянут эту работу и начнут подумывать о том, чтобы порвать с ней. Порвут или нет, сказать было трудно, ведь я не мог уверенно ответить на этот вопрос даже в отношении себя. В мою жизнь беспардонно вмешался злой рок, круто и навсегда изменивший ее течение. Но кое в чем мне все же повезло: на этом проклятом пути я обрел себе новых товарищей, пусть далеко не таких боевых, зато не менее надежных и верных…

Сон, что искушал меня весь вечер, вдруг куда-то пропал. Минут сорок проворочавшись на кушетке, которая хоть и была мягче обычной вагонной полки, а все равно казалась мне неудобной, я утратил все надежды заснуть и уже собрался идти к товарищам в ресторан, как вдруг заметил, что я в купе не один. Помимо кушеток, в нашем спальном люксе имелась также пара кресел. И когда я в очередной раз – теперь уже окончательно – открыл глаза, то сразу засек в ближайшем ко мне кресле человека.
Перед тем как лечь спать, я предпринял все необходимые меры безопасности: положил драгоценный кейс в камеру под своей кушеткой, заблокировал дверь и сунул под подушку взведенный «зиг-зауэр». Спальные вагоны всегда особо привлекали воров, налетчиков и махинаторов всех мастей, ибо народ здесь путешествует исключительно денежный. Поэтому по-настоящему доверять мне приходилось лишь собственному чутью и пистолету. Блокиратор на двери только внешне выглядел надежным. Профессионального вагонного вора такие препоны беспокоили меньше, чем нас с напарниками – газовые баллончики, из каких порой брызгали нам в лица отдельные строптивые клиенты.
Можно было поклясться, что еще пару минут назад в купе никого не наблюдалось. Посторонний имел шанс проникнуть незамеченным через дверь, если бы в этот момент я спал. Но я ворочался с боку на бок без сна и прекрасно слышал все, что творилось вокруг. Да и купейная дверь открывалась не настолько беззвучно, чтобы мне не уловить ее скрипа. Значит, незваный визитер очутился тут иным манером – вероятно, тихой сапой пролез через какой-нибудь технический люк в туалетной комнате.
Недолго думая, я выхватил из-под подушки пистолет и нацелил его на незнакомца. Стрелять, разумеется, не стал – гость вальяжно развалился в кресле и не проявлял пока никакой агрессии. И хотя, по моим понятиям, столь вопиющая наглость не должна была оставаться безнаказанной («Кто бы возмущался!» – скажете вы и будете, естественно, правы), я не собирался без веской причины устраивать в поезде кровопролитие. В вагоне сразу начнется паника, и дядя Пантелей живо вызовет сюда милицейский наряд. И тогда наша почти завершенная работа будет провалена в до обидного неподходящий момент.
– Замри, падла! – приказал я незнакомцу, стараясь разглядеть его лицо в тусклом свете лампы-ночника. – Шевельнешь хотя бы пальцем – пристрелю нахрен! Если ты в курсе, кто я такой, значит, знаешь, что я не блефую! Чего тебе надо?
Гость не ответил, но мой приказ, кажется, нарушать не собирался. Странный тип, да и человек ли это вообще?.. Уж больно неестественно он выглядит. На первый взгляд все на месте: руки, ноги, голова… Разве что конечности чересчур длинные, а фигура настолько сутулая, что это бросалось в глаза, даже когда незнакомец сидел. Я было подумал, что он нарочно так изогнул шею, пытаясь, в свою очередь, получше рассмотреть меня. Но вскоре понял, что шея как таковая у незнакомца вовсе отсутствовала. Голова странного человека была посажена даже не на плечи, а на верхнюю часть широкой, но впалой груди, отчего горбушка у него располагалась почти вровень с затылком. Одет неказистый урод был в темное длиннополое пальто и несуразного размера ботинки – прямо не обувь, а натуральная пара шлакоблоков, в которые незнакомец вмуровал свои ступни.
А вот лицо горбуна я не разглядел, сколько ни старался. Помнится, был в фильме Роберта Родригеса «Отчаянный» эпизод, когда мститель с гитарой заходит в бар и направляется к стойке, но лицо его все время находится в тени. Даже в те мгновения, когда гитарист вроде бы появляется на свету; такова была своеобразная режиссерская находка, обязанная подчеркнуть мрачный и загадочный образ главного героя… С незнакомцем творилось нечто похожее. На него падал рассеянный свет ночника, а также отблески фонарей, что изредка мелькали за вагонным окном. Я отчетливо видел, что визитер отбрасывает тень, следовательно, к нечистой силе он не принадлежал. Но лицо его при этом было словно окутано черной дымкой, которая не позволяла разглядеть, что же под ней скрывается. А длинные всколоченные волосы, что патлами свисали незнакомцу почти до колен, лишь усиливали отталкивающее впечатление от его внешности.
У меня по спине пробежали мурашки. Молчаливый урод без лица вновь заставил меня вспомнить те позабытые страхи, какие я испытывал в детстве, исследуя с приятелями темные подвалы. «Наверное, все-таки сплю и вижу кошмар», – умозаключил я, только уже знал, что это неправда. Слишком реальная была картина, да и пистолет во вспотевшей ладони был вполне материальным и готовым в любую секунду разнести незнакомцу голову. Впрочем, не исключалось, что это все же товарищи ради хохмы подсыпали мне в водку какой-нибудь наркотик и теперь дружно посмеивались под дверью, слушая мою перебранку с самим собой.
– Кто ты, черт тебя подери? – повторил я, усаживаясь на край кушетки и не спуская визитера с прицела. – Говори, а иначе стреляю!..
Очевидно, придется нарушить данное дяде Пантелею обещание и разбудить нашу соседку, но меня уже начинала бесить эта загадочная игра. Явился пугать, так пугай; поговорить – так говори. Вот бы мы сегодня у Подвольского нацепили на головы чулки, расселись перед ним и начали в молчанку играть! Что, интересно, подумал бы тогда о нас Адам?
Однако моя повторная угроза все же возымела эффект.
– Для тебя неважно, кто я и откуда, человек по имени Глеб, – заговорил наконец незнакомец. Голос его звучал надтреснуто и неестественно, будто был записан на виниловую пластинку. – Зови меня просто Рип. Я прибыл сюда затем, чтобы устранить одну серьезную проблему. И если Рип не сделает этого, ты, Глеб, и все остальные обитатели твоей Проекции, а также сама она исчезнут. Рип не может допустить такого, потому что это не понравится Держателю и нарушит целостность Проекционного Спектра. К тому же при этом неизбежно возникнет волна, которая захлестнет Рефлектор и Карантинную Зону. Этого допустить нельзя, Глеб, иначе Держатель накажет Рипа и выгонит его из Ядра. А я не хочу угодить в Беспросветную Зону. Там темно и холодно. Прежде чем попасть в Ядро, я прошел очень трудный путь, поэтому сделаю все, что угодно, лишь бы остаться там.
– Очень сочувствую тебе, Рип, – как можно искреннее произнес я. – Но давай лучше позовем проводника, и ты расскажешь свою историю ему. Клянусь, дядя Пантелей – хороший, отзывчивый человек и непременно тебе поможет…
«Да это ж обычный псих, который задал стрекача из горниловской лечебницы и каким-то образом пробрался в поезд! – осенило меня, отчего на душе моментально полегчало. Хватит уже на сегодня мистики! И от одной аномалии не успел толком отойти, а тут, как снег на голову, другая свалилась. – А может, придурка Рипа везут в Калиногорск на лечение, и, когда санитары уснули, он, неприкаянный, отправился бродить по составу и донимать пассажиров россказнями о своих глюках. А крыша-то у парня капитально съехала. Даже в историю болезни заглядывать не надо – и так заметно. Однако любопытно, что все-таки у Рипа с лицом? И откуда он знает мое имя? У дяди Пантелея выведал, что ли? И как только он психа к себе в вагон запустил!»
– Не зови проводника, Глеб, – попросил Рип. – Просто отдай мне Концептор, и я уйду. И все сразу вернется на свои места, обещаю.
– Какой такой Концептор? – полюбопытствовал я, медленно поднимаясь с кушетки и начиная понемногу двигаться к селектору, «зиг-зауэр» оставался у меня в руке на боевом взводе. А вдруг Рип только прикидывается спокойным? Буйные психи – народ коварный. Вот подойду я к ночному гостю, а он как выхватит из-под полы топор… Да что там топор! И обычный карандаш в руках безумца может легко стать орудием убийства.
– Тот самый Концептор, который ты отобрал у Человека При Деле, – пояснил Рип. Было совершенно неясно, наблюдал он за моими действиями или смотрел в сторону, поскольку ни глаз, ни лица Рипа я так и не видел.
– Ты хотел сказать, «у делового человека»?.. – Меня вдруг ошарашило, что Рип несет отнюдь не бред и появление здесь странного урода напрямую связано со странной вещицей, что лежала у нас в кейсе. – А как зовут этого господина? Случайно, не Адам?
– Имя Человека При Деле – Адам, – подтвердил Рип. Я остановился и в нерешительности посмотрел на кнопку вызова проводника. Нет, присутствие дяди Пантелея при нашем разговоре пока нежелательно. – …Он допустил серьезную ошибку, позволив Глебу забрать у него Концептор. Но с Людьми При Деле такое часто происходит – Адамы всегда плохо выполняли свой долг и не понимали всей опасности небрежного отношения к Делу. Рип не впервые возвращает Человеку При Деле утраченный Концептор. Отдай его мне, Глеб, и я немедленно уйду. Отдай, ведь ты в состоянии сделать это сам, без моего вмешательства.
– А сколько раз тебе его возвращали добровольно? – поинтересовался я. Блеск инкрустированных в армиллу самоцветов до сих пор стоял у меня перед глазами. От этого просьба безумца Рипа звучала еще наивнее, чем хрестоматийный призыв кота-пацифиста Леопольда к мышам: «Ребята, давайте жить дружно!»
– Очень редко, – сознался Рип. – Но я все равно сначала попрошу тебя отдать мне Концептор на таком условии. Ведь это не противоречит законам вашей Проекции и является самым приемлемым разрешением нашего конфликта.
– Понятия не имею, в каком мире и по каким законам ты живешь! – с вызовом ответил я. Кто бы ни подослал сюда Рипа, идея этого вымогательства была явно неудачной. – Но Концептор – или как он там называется? – ты получишь только через мой труп! Возвращайся и скажи Подвольскому, что он не на тех наехал! Если Адам считает, что живет по понятиям, то пусть прекращает выпендриваться и ведет себя достойно. А лично от меня передай, чтобы в следующий раз он нанимал для такой работы серьезных ребят, а не выпускников циркового училища… Проваливай!
– Ничего нового под солнцем! – философско-поэтическим тоном изрек Рип. Выполнять мое требование он не спешил, так и продолжал сидеть в кресле, даже позы не переменил. – О Трудный Мир, где все принято делать по пути наибольшего сопротивления! И за что только Держатель так любит эту Проекцию?
– Ты меня плохо расслышал? – сострожился я. – Пошел вон, клоун!
– Как пожелаешь, Глеб, – тяжко вздохнул горбун. – Мне не привыкать.
После этих слов он выскочил из кресла и от всей души засветил мне в лоб…
Конечно, это не противоречило бы здравому смыслу, находись мы сейчас с Рипом на месте друг друга. То есть если бы я сидел в кресле и философствовал, а он набросился на меня с кулаками. В таком случае да – для Глеба Свекольникова, в прошлом мастера спорта по боксу, было бы простительно получить по морде от неуклюжего горбуна. Но все случилось именно так, как описано выше: уроду удалось застать меня врасплох даже тогда, когда я ожидал от него подобной каверзы.
Давненько Лингвисту не доводилось, что называется, вылетать за канаты после пропущенного удара. Однако надо отдать должное многолетней боксерской практике: пока на диво резвый горбун выпрыгивал из кресла, я успел худо-бедно среагировать на его выпад и начал уходить с линии атаки. Поэтому и не угодил в нокаут, который при точном попадании столь мощного удара был бы мне обеспечен.
Я пролетел через все купе, врезался спиной в хлипкую дверцу туалетной кабинки и с треском вышиб ее. Дверца уперлась верхним краем в стену тесного туалета, да так и осталась стоять прислоненной к ней, а я мешком сполз по гладкому пластику на пол. Перед глазами все искрило и мельтешило, а в голове, синхронно с пульсом, набатом бил невидимый колокол. Я ощущал себя словно в церковной звоннице, где вместе со мной находились звонарь и бригада сварщиков, которые усердно работали и не обращали внимания на оглушительный колокольный рев.
Глупо было уповать на то, что Рип даст мне подняться и мы с ним продолжим бой по честным спортивным правилам. Выставив перед собой чудом не выроненный «зиг-зауэр», я начал поспешно искать цель, что при моей контузии сделать было весьма проблематично.
Рип же проскочил незаметно вдоль стены и накинулся на меня сбоку, что позволило ему опять отыграть инициативу. Враг, который из-за своей согбенной фигуры смахивал на огромного грифа с ощипанными крыльями, налетел на меня, словно хищная птица – на дохлого кролика. Цепкие пальцы горбуна клещами вцепились мне в запястье, а второй рукой Рип сдавил мне горло с такой силой, будто сунул его в слесарные тиски. Весу в ублюдке, чье обрамленное нечесаными лохмами лицо по-прежнему скрывала непроглядная тень, было столько, что ни о каком достойном сопротивлении я уже и не помышлял.
Дело принимало плачевный оборот. Рип вовсе не пугал меня и не собирался преподать урок, намяв строптивцу бока. Дури в горбуне бушевало просто немерено. Уверен, он мог бы открутить мне голову за считаные секунды. Двинув несколько раз Рипу кулаком в бок, отчего паскудник даже не крякнул (а имейся у него лицо – наверное, и не поморщился бы), я от отчаяния и безысходности нажал на спусковой крючок. Затем еще и еще. А что мне оставалось? Это от тела в купе я не сумею избавиться, а уж стрельбу в потолок как-нибудь оправдаю. Главное, чтобы в вагоне поднялся шум, который по-любому послужит мне сейчас только на пользу. Хотя толку от того шума может и не оказаться. Пока суд да дело, горбун без труда осуществит задуманное убийство. А если Рипу повезет, то он еще и оправдается, что это я, пьяный, взбрендил и набросился на него с оружием – вон, дескать, и водкой от трупа разит, убедитесь, кто не верит…
Результат от моей беспорядочной стрельбы получился не тот, на какой я рассчитывал. Одна из выпущенных наугад пуль разнесла стенную панель и угодила в скрытую под ней водопроводную трубу с горячей водой. Струя кипятка ударила Рипу в ухо. Вернее, туда, где оно должно было находиться, – наличие ушей у моего безликого врага тоже оставалось для меня загадкой. Горбун непроизвольно дернулся и ослабил хватку у меня на горле, что позволило мне вывернуться, а потом хорошенько размахнуться свободной рукой и заехать по скрывающему лицо противника темному мареву.
Я не расслышал ни хруста сломанной челюсти – удар пришелся аккурат туда, где у Рипа обязан был находиться подбородок, – ни даже клацанья зубов. Кулак хлюпнул по какому-то вязкому ледяному киселю, словно угодил в ведро, полное слякоти. А затем меня ошарашило таким мощным разрядом энергии, какой, наверное, испытывают на реанимационном столе все клинические мертвецы, кому повезло дождаться прибытия бригады «Скорой помощи». Но энергия эта не являлась электрической. Мне доводилось терпеть на своей шкуре удары электротока, чтобы делать столь уверенный вывод. На сей раз ощущения были, мягко говоря, нетипичные. Сознание совершенно не помутилось, но мышцы скрутило таким жутким спазмом, что тело рванулось вверх, словно лопнувшая пружина.
Удар Рипу в «область лица», похоже, не причинил тому никакого вреда, а вот моя конвульсия невольно помогла сбросить насевшего на меня врага на пол. Вдобавок ошпаренный кипятком, горбун отпрянул от водяной струи, чем лишь упростил мне освобождение. Впрочем, наслаждался им я недолго. Уже через миг противник вскочил на ноги и снова набросился на меня, чтобы довести расправу до конца.
Только ничего у Рипа не вышло, и, когда он снова сомкнул пальцы у меня на шее, у него в теле сидело уже три пули. Две последние я выпустил в упор, поэтому промахнуться не мог в принципе. Из глотки врага вырвался мерзкий звук – не то шипение, не то свист, – после чего Рип разжал хватку и обмяк.
Едва это произошло, как купе тут же погрузилось в кромешную тьму. Я решил, что одна из пуль пробила врага насквозь и повредила проводку, но мрак был настолько плотным, что я не сумел рассмотреть в нем даже окон, за которыми в эту ночь светила яркая полная луна. А вслед за мраком нахлынул нестерпимый холод. Такой же холод, какой ощутил мой кулак, попав в скрытое черной дымкой лицо Рипа.
Едва этот стихийный мороз пробрал меня до костей, я почему-то уже не сомневался, что в следующий миг мне предстоит пережить новый энергетический удар. Только теперь он обязан был быть на порядок мощнее, как и мороз, сковавший мое тело от макушки до пят.
Предчувствия меня не обманули: разряд действительно не заставил себя ждать. Однако я его совершенно не почувствовал, потому что готовился к боли и спазмам, а взамен получил лишь мгновенное забытье. Это был один из тех редких случаев, когда несбывшиеся надежды несут не гнев, а облегчение. Правда, насладиться им я все равно не успел, ибо пропитанный энергией ледяной мрак поглотил меня без остатка, как китовая пасть – жалкую одноклеточную водоросль…

Глава 3

…А еще через мгновение я сидел у вагонного окна на кушетке, тер ушибленный лоб и недоумевал, каким это образом мне удалось так быстро выкарабкаться из-под тяжелого вражеского тела и дойти до своей постели. Полминуты назад я всадил в Рипа три пули и пережил кратковременное помутнение рассудка – именно так я объяснял причину своего недолгого беспамятства, – но мир за это время успел сильно преобразиться.
Поезд стоял без движения в ложбине между поросшими редким лесом холмами, а за окнами вагона занималось раннее утро. Солнце еще не взошло, но сумерки уже рассеялись, и, значит, рассвета следовало ожидать с минуты на минуту. Походило на то, что я провел в забытьи остаток ночи и попросту потерял счет времени.
Я машинально глянул на часы: одиннадцать пятнадцать… Все ясно – разбились в драке. А жаль, отличные были часы. Подарок Бурелома на мое тридцатилетие – высококачественная копия любимой модели самого Джеймса Бонда – «Omega Sea Master 007». Моя хоть и стоила в три раза дешевле, но отслужила мне верой и правдой не хуже, чем ее оригинал – нестареющему шпиону ее величества британской королевы… Хотя нет: я присмотрелся к секундной стрелке – часы шли. Впрочем, полагаться на них все равно было нельзя: они могли с тем же успехом простоять всю ночь, а под утро снова заработать. Какие вообще могут быть гарантии на копию, пусть достаточно дорогую, но побывавшую в серьезной переделке?
И дались мне эти часы! Будто об их сохранности следовало сейчас волноваться! Наверное, сказывались последствия вечернего возлияния и пережитого затем удара по голове, от которых теперь мои мысли шевелились, словно личинки мух в выгребной яме, – так же сумбурно и бестолково. Я потер виски, после чего, обнаружив на столике открытую бутылку с минералкой, залпом опустошил ее почти до дна, а остатки выплеснул себе на макушку.
Вот так-то лучше! «Соображалка» хоть медленно, но заскрипела колесами в нужном направлении…
Итак, на дворе примерно семь – семь тридцать утра, мы по неизвестной причине стоим посреди леса и неизвестно когда отправимся дальше.
Хорошие новости: я выжил и до сих пор не арестован. Мне пришлось выпустить в драке треть пистолетного магазина, и за ночь меня не пришел проведать даже сопровождающий поезд наряд милиции. Очень странно.
Также странно то, что Тюнер и Кадило до сих пор не вернулись из ресторана. Вряд ли это заведение работало круглосуточно, и моих напарников непременно выдворили бы оттуда перед закрытием. То есть где-то около полуночи или, в крайнем случае, в полпервого ночи. Но если бы напарники вернулись, они непременно привели бы меня в сознание и стали выяснять, что тут стряслось и откуда у нас в купе взялся труп.
Труп! А вот это уже плохие новости. Даже учитывая, что мои выстрелы чудом не перебудили проводника и соседей, тело Рипа не оставляло никакой надежды на то, что мы выпутаемся из этой передряги чистенькими.
А может, напарники отсутствуют потому, что решили избавиться от трупа? Ну да, разумеется! И для этого Тюнер и Кадило даже попросили машиниста задержать поезд и подождать полчасика, пока они зароют мертвеца в ближайшем лесочке! И не думал я раньше, Глеб Матвеевич, что ты – форменный идиот!..
Боль в отдавленной шее и отбитой спине причиняла неудобство, и я с большим трудом обернулся, дабы убедиться, что тело все еще находится на пороге туалетной кабинки. Я ничуть не сомневался, что оно там. Получить три пули в упор и выжить Рип мог, если только у него под пальто был надет хороший бронежилет. И вдобавок имелось везение.
Тело в купе отсутствовало. Совладав с головокружением, я добрел до туалета и убедился, что агонизирующий враг не заполз внутрь кабинки и не окочурился там, забившись между раковиной и унитазом. Пятен крови также не наблюдалось. Разве только их смыла вода, что почему-то все еще бежала из простреленной трубы и утекала через сливное отверстие в полу. Но так или иначе кровавые следы на пороге туалета все равно бы остались. Однако их не было, что подтвердило версию о надетом на врага бронежилете.
Мне заметно полегчало: проблема избавления от крупногабаритной улики отпала. Хотя не исключено, что лучше бы Рип все-таки умер. Сталкиваться с ним снова мне вовсе не хотелось.
Значит, удрал, счастливчик! Но тогда почему он оставил меня в живых и не забрал с собой армиллу? Ведь я лежал на полу, абсолютно беспомощный, а ключ от багажной ячейки находился у меня в кармане рубашки. Он и сейчас там, а ячейка по-прежнему заперта. Кто-то прибежал на шум и спугнул Рипа? Но почему свидетель не вызвал милицию и не привел меня в чувство?..
Короче, с чего начал раздумья, к тому и вернулся… Сплошные загадки, и, чтобы их разгадать, придется волей-неволей высунуть нос наружу. А там будь что будет: или арестуют, или устроят скандал по поводу ночного дебоша, выломанной туалетной двери и пробитых водопроводных труб. Хотя еще неизвестно, кто здесь должен затевать скандал. Интересно будет послушать оправдания дяди Пантелея насчет того, почему это среди ночи по его вагону свободно разгуливают вымогатели и убийцы. А если бы Рип явился не ко мне – человеку, готовому к визиту непрошенных гостей, – а решил покуситься на честь благородной дамы из соседнего купе? И почтенный возраст не помог бы Иванычу – отвечал бы за халатное несение службы по всей строгости.
Я извлек из камеры кейс и на всякий случай проверил, на месте ли армилла, после чего запрятал драгоценный груз обратно, нацепил кобуру, пиджак и вышел в коридор. Накинься на меня сейчас милицейский наряд, я бы ничуть не удивился, ибо это не противоречило бы здравому смыслу. А вот гнетущая тишина, что царила в вагоне, вызывала предчувствие чего-то скверного и даже мистического. Но за минувшие сутки я успел свыкнуться со всякой чертовщиной и начал относиться к ней так же нормально, как к атмосферным осадкам. Я считал себя трезвомыслящим человеком и, столкнувшись пару раз с тем, что не поддавалось логическому анализу, признал за мистикой право на существование. Лучше было заранее сделать это, чем с пеной у рта отрицать «очевидное невероятное» до тех пор, пока оно, грубо говоря, не сядет мне на голову.
Впрочем, зловещая тишина продлилась недолго. Едва я выглянул в коридорное окно и убедился, что вижу в нем практически зеркальное отражение уже знакомого пейзажа, как снаружи до меня долетели возмущенные крики. А точнее, забористый многоэтажный мат – такой, которым русский человек при желании может выразить любые чувства, от восторга и удивления до ненависти и разочарования. В данном случае, судя по тону крикуна, его обуревали одновременно недоумение и гнев. Чем они вызваны, я пока не знал – чересчур сумбурен был доносившийся из соседнего вагона речевой поток. Но я полагал, что всему виной служит незапланированная остановка поезда, а не произошедшая ночью в спальном вагоне стрельба.
– Это что за шутки?! Да как же, мать его, такое может быть?! А если бы мне руку оттяпало нахрен?! Или вообще пополам перерезало!.. А куда поезд-то подевался?! Они там что, просто взяли да уехали?! И не заметили, что случилось?!
Иных приличных и связных реплик в шквале непечатной брани я не разобрал. Судя по всему, произошла какая-то авария, а этот возмущенный гражданин в ней едва не пострадал. Но что бы там ни стряслось, его крики наконец-то оживили наш вагон, странные пассажиры и проводник которого проигнорировали давеча мордобой и стрельбу, но на отборную матерщину отреагировали довольно-таки живо.
Однако, как выяснилось, никакой странности здесь не было. Просто до этого я пытался глядеть на ситуацию здраво, а она оказалась начисто лишена логики…

Первым передо мной нарисовался разозленный дядя Пантелей. Выглянув в коридор и заметив меня, проводник тут же решительной походкой направился в моем направлении. Он просто кипел от возмущения, но уподобляться крикуну, что блажил где-то под окнами, интеллигентный Иваныч не стал.
– Вы что себе позволяете, молодые люди? – уперев руки в боки, осведомился дядя Пантелей. Очи его сверкали таким негодованием, что, казалось, начни я пререкаться, и проводник сразу же отвесит мне пощечину. – Что это за пьяный дебош в общественном месте! Кто из вас стрелял? А ну сознавайтесь, а иначе милицию вызову! И не вздумайте отпираться – я отлично знаю, что вы за публика!
Вряд ли, конечно, он знал, на кого мы работаем, но догадаться о нашей профессии по замашкам моих товарищей Иваныч мог. И хоть в последние годы под чутким присмотром Лингвиста Тюнер и Кадило избавились от многих вызывающих манер, что были свойственны малолетней шпане, нежели серьезным взрослым людям, в речи напарников то и дело проскакивали прежние жаргонные словечки. Ничего не попишешь, наследие бурной молодости. Такое же, как переломанные носы, шрамы на кулаках и сотрясенные – благо хоть не окончательно – мозги.
– Это я стрелял, дядя Пантелей, – сознался я, не видя смысла отрицать очевидное. – Какой-то человек напал на меня ночью, когда я спал. Мне пришлось защищаться, но никто не пострадал, так что успокойтесь. Не надо никакой милиции. Не волнуйтесь, мы возместим вам весь ущерб.
Проводник недоверчиво прищурился, заглянул в купе, после чего с откровенной издевкой поинтересовался:
– Ну и куда подевался этот ваш злодей?
– Сбежал, пока я валялся без сознания, – ответил я. – Он двинул меня чем-то по темечку, и я отрубился. А когда очнулся, этот бандюга уже исчез.
– И у вас хватает наглости врать мне прямо в глаза! – укоризненно покачал головой Пантелей Иваныч. – Как же так ваш злодей умудрился прошмыгнуть незаметно мимо меня? Я лично запер четверть часа назад тамбурные двери!
– Четверть часа назад? Ха! – победоносно усмехнулся я. – Ваши двери стояли нараспашку всю ночь, а теперь вы удивляетесь, куда подевался человек, с которым мы дрались! Ну вы даете, Пантелей Иванович! У вас что, так заведено – запирать тамбур только перед рассветом, чтобы ночью по вагону шастали все, кому не лень?
– Что значит «перед рассветом»?! Да вы своем уме? – От негодования дядю Пантелея аж затрясло. – Я еще не выяснял, что за светопреставление творится на улице и почему мы стоим, но сейчас, смею вам доложить, только двадцать минут двенадцатого! Вы устроили драку каких-то пять минут назад! С кем – понятия не имею. Возможно, у вас белая горячка и вы учинили погром в одиночку, а потом и вовсе утратили чувство реальности!.. Вы правы: милицию мы вызывать не будем. Вызовем-ка лучше врача!..
В то время, пока мы препирались, в вагонном коридоре один за другим появлялись любопытные пассажиры. Было их немного – помимо меня, всего трое. Оно и понятно: на этом, не слишком протяженном железнодорожном направлении многие путешественники предпочитали экономить и ездить в простых купейных вагонах. Такой «спальник», как наш, имелся в составе поезда всего один и был прицеплен в самом хвосте поезда. Словно бы в наказание за нашу гордыню и нежелание хотя бы ненадолго уравнять себя в правах с остальными, не столь привередливыми гражданами.
Первой покинула купе та самая благородная дама, для которой кульминация нашей с Рипом разборки должна была стать сущим кошмаром. Попробуй тут засни, когда по соседству гремит война! Но, на мое удивление, дама выглядела совершенно спокойной. Невысокая – на голову ниже меня, – одетая в расшитый драконами китайский халат, женщина моих лет. На вид вполне себе ничего: ладная фигурка, тонкая талия, миловидное лицо, в котором присутствовали едва уловимые восточные черты; стянутые в пучок черные волосы до плеч; ухоженная загорелая кожа, большие карие глаза… Правда, взор чересчур надменен и колюч, ну да ведь у каждого из нас есть недостатки. Неудивительно, что дядя Пантелей дал моей соседке такую высокую оценку: люди голубых кровей различают друг друга с первого взгляда; как говорится, рыбак рыбака видит издалека… В руке у пассажирки была пачка дорогих сигарет и зажигалка. Видимо, дамочка проснулась и собралась закурить – в ее купе, как и в нашем, это дозволялось. Но когда она расслышала, как в коридоре проводник распекает дебошира-соседа, не вытерпела и решила присутствовать при свершении правосудия. А не исключено, что и выступить на стороне Пантелея Ивановича.
Следом за ледышкой-брюнеткой в коридоре появился нескладный парень лет двадцати. Худосочный, в левом ухе и ноздре по серьге, во рту жвачка, волосы выкрашены в вызывающий зеленый цвет. Наряд парня состоял из кичливой оранжевой толстовки, коротких – чуть ниже колен – модных спортивных штанов и кед. Во времена моей молодости о таких типах было принято говорить: неформал. Как называли эту категорию молодежи сегодня, я понятия не имел, но по привычке продолжал питать к неформалам неприязнь. Конечно, не такую непримиримую, как пятнадцать лет назад. Сегодня я уже не считал подобную публику сорняками, которые надо изводить под корень, а относился к ней терпимо. В смысле, просто не замечал этих людей, как бы те ни изощрялись, пытаясь обратить на себя внимание окружающих.
Последней на шум вышла высокая, похожая на фотомодель, девица. Для ее характеристики достаточно было всего одного слова: куколка. Длинноногая, голубоглазая блондинка, чья внешность – бесценный дар природы и одновременно – объект жестокой зависти обделенных этим даром подруг. Такие красотки никогда не затеряются в толпе и способны устроить себе жизнь, почти не прилагая к этому усилий; хватило бы житейского опыта выбрать себе достойного кавалера, а уж кандидатур на это место всегда найдется предостаточно. Девица носила коротенькую юбочку и черную, выше пупка, маечку с блестками. Выглядела белокурая пассажирка чуть постарше своего «зеленовласого» соседа, но гораздо моложе благородной дамы. В этом цветущем возрасте девушки либо еще только заканчивают институты, либо уже вовсю делают себе карьеру в каком-нибудь модельном агентстве. Или же, при чрезмерно неуемной жажде красивой жизни, вкушают ее сладкие плоды из рук богатого спонсора. Впрочем, как сказал однажды поэт: все работы хороши, выбирай на вкус…
Девица хлопала спросонок длинными ресницами и недоуменно посматривала то на нас с проводником, то в окно, то на парня. А он при появлении в коридоре своей эффектной соседки тут же ошалел и, кажется, вообще забыл о том, что здесь творится (причина ошалеть у него и впрямь была, но выяснилась она немного погодя). Дама в халате смерила молодежь равнодушным взглядом, после чего прислонилась спиной к купейной двери, извлекла из пачки сигарету и демонстративно закурила. Прямо перед носом у брюнетки висело предупреждение не курить, но она его в упор не замечала.
Как оказалось, зря не замечала. Дядя Пантелей хоть и был занят со мной «разбором полетов», но пребывал начеку и живо засек нарушение правил противопожарной безопасности.
– Прошу прощения, но не могли бы вы погасить сигарету? Или же идите докурите ее у себя в купе, – вежливо обратился к даме Пантелей Иваныч, едва до его чутких ноздрей долетел табачный дым.
– Да бросьте, господин хороший! – с вызовом заявила брюнетка. Она вышла к нам с явным намерением поскандалить, однако, вопреки моим прогнозам, поддерживать дядю Пантелея дамочка отнюдь не собиралась. – Я здесь по вашей милости только что чуть не нарвалась на пулю, а вы еще смеете меня в чем-то упрекать?
Аргумент был действительно железобетонный. Дядя Пантелей не нашел, чем на него возразить, лишь виновато покряхтел и отвел взгляд. Дама с победоносной ухмылкой затянулась и издевательски выдохнула в нашу сторону очередное облако сизого дыма. Похоже, эта самоуверенная особа умела побеждать в спорах. А вот мне крыть предъявленные обвинения было нечем. Как только проводник огорошил меня известием, что, несмотря на все признаки рассвета, на дворе нет еще и полуночи, я вконец запутался. Прояснилась лишь одна тайна: почему мои напарники до сих пор не вернулись из ресторана. Остальные же загадки не только не приблизились к ответам, а отдалились от них еще дальше.
– Если сейчас ночь, то почему на улице так светло? – подала голос блондинка. Вопрос был очень актуальный и для меня, и для всех присутствующих. – И что от нас хочет вон тот военный?
Все, в том числе и мы с дядей Пантелеем, посмотрели в окна. Перед вагоном метался, размахивал руками и продолжал кричать тот самый человек, брань которого я расслышал, едва покинул купе. Он и впрямь был военным и носил камуфлированную полевую форму без головного убора. Выправка крикуна также бросалась в глаза, хотя гренадерской статью он не блистал. Низкорослый, плешивый мужичок лет за сорок, с помятой физиономией определенно любил выпить, но фигура его была подтянутой и сбитой. Что он хотел от нас, тоже было в принципе понятно. Завидев, что пассажиры «привилегированного» вагона обратили-таки на него взоры, военный начал рьяно выманивать нас наружу, все время указывая куда-то в начало поезда.
– Какой экспрессивный тип! – фыркнула брюнетка. – Кто-нибудь, спросите, чего ему неймется. Может, там впереди пожар или еще какая авария, а мы тут ни сном ни духом.
– Сейчас выясним, – с готовностью откликнулся Пантелей Иваныч и, одарив меня недвусмысленным взглядом, в котором явственно читалось, что наша беседа еще не окончена, зашагал к переднему выходу из вагона. Заметив, куда направился проводник, военный перестал жестикулировать и поспешил в том же направлении.
– Прошу прощения за беспокойство. Надеюсь, вы не пострадали? – извинился я перед брюнеткой. Сказать по правде, делать это мне совершенно не хотелось. Но я подумал, что, проявив учтивость, смогу убедить соседей в том, что диагноз «белая горячка» был вынесен мне Иванычем несправедливо.
– Закусывать надо, когда пьете! – огрызнулась благородная дама. – И кто вам только разрешение на оружие выдал?
Я бы мог показать этой стерве медицинскую справку о том, что моя психика в полном порядке, но вопрос был задан риторический и к ответу не обязывал. К тому же не успел я вымолвить в свое оправдание и слова, как брюнетка гордо повернулась ко мне спиной и удалилась к себе в апартаменты.
Я покосился на молодежь: ну, эти-то вряд ли дождутся от меня извинений… Впрочем, молодежи они и не требовались. Куколка, прикусив губку, продолжала топтаться у окна и растерянно смотрела на рассветное небо. Неформал пристроился рядом с соседкой и делал вид, что пялится туда же. На самом деле он явно собирался завести с блондинкой разговор, но пока робел.
Вот вам лишнее доказательство того, каким в действительности местом думают молодые люди этого возраста. Вокруг такое творится, что впору с ума сойти, а зеленовласому все до фонаря. Юноша озабочен тем, как произвести впечатление на сексапильную спутницу. А то, что рассвет сегодня наступил на семь часов раньше, для парня не новость. И впрямь, эка невидаль – природный катаклизм! Расскажешь кому – обсмеют или начнут допытываться, где такую шикарную «травку» можно достать, от которой даже солнце по ночам мерещится. Но вот когда приятели узнают, что твоя подружка – настоящая фотомодель, это вызовет у них лишь уважение и зависть. А что еще нужно для счастья, когда тебе всего двадцать лет?..
Мне не хотелось возвращаться в раскуроченное купе и дожидаться, пока проводник разузнает обстановку и введет нас в курс дела. Заперев купейную дверь, я решил сходить проветриться и заодно разыскать Тюнера и Кадило, чтобы рассказать им о случившемся. Я вышел в тамбур, спустился по лесенке на землю, осмотрелся…
И обомлел!
Чудеса и не думали заканчиваться. Наоборот, теперь они начали обретать воистину чудовищный размах…

Полная клиника – так охарактеризовал накануне Тюнер проделки таинственной армиллы Подвольского. Мой напарник ошибался: в тот раз мы пережили лишь обычную «диспансеризацию». Клиника наступила сейчас, когда перед моими глазами предстала картина, что могла бы с легкостью вписаться в полотно любого сюрреалиста. Увиденное потрясло меня настолько, что я в ужасе попятился и чуть не запнулся о сидевшего на склоне холма дядю Пантелея. Крикун-военный тоже был здесь. Он устроился на кочке рядом с проводником и теперь угрюмо помалкивал.
Первое, на что я обратил внимание: наш вагон стоял на рельсах один-одинешенек, а поезда и след простыл. И не было бы в этом ничего странного, если бы мы просто отцепились от состава и торчали посреди леса позабыты-позаброшены. Ужас нашего положения крылся в другом. В действительности на путях находилась одна целая и примерно одна десятая вагона . Тот вагон, к которому был прицеплен наш, был распилен поперек с аккуратностью, недоступной даже высокопрофессиональным резчикам металла. По крайней мере, я сильно сомневался, что вижу перед собой результат деяния человеческих рук. Распластать многотонную махину с такой скоростью, да еще на ходу, не сумел бы и сверхмощный лазер.
Только здесь постарался явно не он. Край разрезанного вагона выглядел так, что казалось, будто никакой резки и вовсе не было. Любой металлорежущий инструмент оставляет после себя на материале характерный след: автоген – застывшие потеки металла, абразивный диск – шершавости и заусеницы, фреза – множество опилок, а зубило – деформированную рваную кромку. То устройство, что оттяпало хвост нашего поезда, не оставило за собой вообще никаких «улик». Складывалось впечатление, что вагоны вышли в таком ужасном виде прямиком с завода, где шлифовальщики тщательно обработали линию поперечного среза, доведя ее до идеально гладкого состояния.
Все признаки указывали на то, что распиловка проводилась уже после того, как поезд остановился. Разрез проходил не только через сам вагон, но и по его задней колесной паре и даже рельсам. Колеса на одной из осей были разделены на две неравные доли, словно монеты – слесарными клещами. Случись такое на ходу, поезд непременно сошел бы с рельсов и последствия катастрофы были бы на порядок страшнее.
Отрезанных сегментов колес поблизости не наблюдалось – видимо, они исчезли вместе с поездом. Но куда исчез он? А главное, почему и каким образом? Неужели поезд тащил за собой волоком разрезанный вагон? Раз так, значит, машинист был в курсе катастрофы, что случилась в хвосте состава, и тем не менее предпочел скрыться! Вот уж не думал, что на железной дороге – оплоте не менее железной дисциплины! – могут работать такие мерзавцы!
Но самое сильное потрясение ожидало меня после того, как я вдоволь наужасался видом разрезанного вагона и заметил, что исчез не только наш поезд, но и в придачу к нему железная дорога! Под нашим вагоном и прицепленным к нему «огрызком» путь был в полном порядке. Рельсы лежали на щебневой насыпи, в две колеи, одна из которых была пустой. Рядом с вагоном возвышалась мачта электромагистрали и торчал какой-то знак. Однако спереди и сзади – точно на уровне среза и чуть поодаль от тыльной части нашего вагона – пути обрывались и пропадали. Причем вместе с насыпью и столбами.
Длинные обрывки проводов свисали до земли с единственной уцелевшей мачты, поскольку ее соседки как в воду канули. Я прикинул на глаз: если вытянуть эти обрывки в длину, они закончатся аккурат там, где обрывалась насыпь. Наш раскуроченный ущербный мини-состав будто водрузили на постамент – такой, на которые сегодня железнодорожники ставят в качестве памятников отслужившие свой срок легендарные паровозы. Наш «монумент» неизвестно чему был установлен в неизвестном месте неизвестно кем. А мы, помимо своей воли, стали неотъемлемой частью этой сюрреалистической композиции. Такие вот умопомрачительные дела.
Чудеса чудесами, но даже им при желании можно было подыскать разумное объяснение. Например, обвинить во всем сумасшедшего вымогателя Рипа, поскольку в его причастности к этому инциденту я был уверен почти наверняка. Предположим, Рип являлся представителем внеземной цивилизации и решил разыграть со мной и моими спутниками этакую глобальную шутку в духе «Секретных материалов», со светопреставлением и прочими инопланетными фокусами. И, надо отдать должное этому шутнику, его забава удалась на славу. Более грандиозного иллюзионного шоу я до сей поры и правда не видел.
– Охренеть! – коротко и емко охарактеризовал я увиденное и плюхнулся на сухую траву рядом с дядей Пантелеем и военным, который, согласно знакам отличия на погонах, носил звание прапорщика. Мы сидели рядком на склоне холма и завороженно пялились на вагон, словно мартышки-бандерлоги – на вогнавшего их в транс удава Каа.
– Верно, браток, – взбудораженным голосом поддержал меня прапорщик. Он немного пришел в себя и потому уже не матюгался через каждое слово, а пулял бранные словечки редко и исключительно по делу. – Найду того распирдяя, который это допустил, – живьем закопаю, клянусь! Но вы-то еще легко отделались, а вот мне досталось по самое не горюй! Едем мы, стало быть, с капитаном Репиным из горниловской учебки, новую партию сержантов к себе в часть везем. Все чин по чину, никакого пьянства – при исполнении как-никак. Ну, разве только с капитаном за ужином чекушечку в тихушечку выцедили и на этом баста… Сержанты – контингент смирный, дисциплине обученный; это ведь не призывники, за которыми глаз да глаз нужен. Потом я, значит, командую бойцам «отбой», а мы с Репиным решаем перед сном в картишки перекинуться. Сидим, играем, мне только-только масть поперла, и тут, как назло, желудок прихватило. Да так резко, что пришлось бросать все и бежать в сортир. Во-о-он туда…
Прапорщик указал на куцый обрезок, который остался от его некогда длинного вагона. Я уже заметил, что «демаркационная линия» проходила аккурат через туалетную кабину, поэтому дальнейшее развитие событий в рассказе бедолаги-военного предсказать было несложно.
– Оккупировал сортир, устроился, никому не мешаю, и вдруг бац! – стена с умывальником исчезает начисто! – продолжал прапорщик. – Вжик – и будто ее вовсе не было! Что за епическая сила сортир располовинила – неизвестно. Только пересрался я так, что не сиди в тот момент на толчке – стирал бы сейчас штаны в ближайшей луже. Минуту вопил, как ошалелый, чес-слово! А что было думать? Катастрофа! Поезд слетел под откос, а мы каким-то чудом на рельсах остались… – Далее последовал громоздкий и непереводимый каскад идиоматических выражений, смысл которых был, впрочем, ясен даже мне – человеку, не служившему в армии. – …Потом присмотрелся: что за чертовщина? Ни огня, ни трупов, ни обломков, ни, бляха-муха, даже рельсов! Сижу я, значит, со спущенными штанами в сортире из двух с половиной стен посреди чистого поля, вокруг тишь да благодать, а я ору дурнем почем зря! Увидит кто – сраму ведь не оберусь. Опозорится прапорщик Хриплый перед честным народом, капитаном и курсантами… Одним словом, как верно подметил браток: охренеть!.. А дальше вы все и без меня знаете… Эй, батя, тебе что, плохо?
– Есть немного, – признался Пантелей Иваныч, морщась и потирая грудь в области сердца. А затем извиняющимся тоном обратился ко мне: – Послушайте, Глеб, вы не могли бы сбегать в вагон и принести мои таблетки? Они в маленькой бутылочке, у меня в портфеле. Не ошибетесь – других лекарств там нет. Вот, держите ключи от купе.
Я с опаской взглянул на побледневшего дядю Пантелея, взял ключи и припустил к вагону. Больше всего я переживал, что у Иваныча случился инфаркт и от таблеток не будет никакого проку. Несмотря на то что мы с проводником пребывали на ножах, смерти я ему, конечно же, не желал. Он бранил меня по долгу службы и не попусту, поэтому затаивать на Иваныча злобу было глупо…
К дяде Пантелею я возвращался не один, а в компании трех сопровождающих. Не добившись от меня внятных ответов, мои новые знакомые решили прогуляться и самостоятельно разведать обстановку.
«Надо было предупредить, чтобы те из них, кто тоже сидит на таблетках, прихватили их с собой, – поздновато спохватился я, неся проводнику лекарство и бутылку с водой. – А то мало у Иваныча успокоительного, чтобы всех особо впечатлительных отпаивать…»
Пока дядя Пантелей глотал таблетки – благо за те пару минут, что я отсутствовал, ему не стало хуже, – вылезшие из злополучного вагона пассажиры сполна насытились жестокой правдой, приправленной изрядной долей острых ощущений.
Благородная дама, которая ради этой вылазки переоделась в джинсовый брючный костюмчик, уселась на землю прямо перед раскуроченным вагоном и, ошалело взирая на сортир «в разрезе», полезла ходящей ходуном рукой в карман за сигаретой.
Спустившись с подножки и увидав, что здесь творится, блондинка от неожиданности вскрикнула и, прикрыв в испуге ладонью ротик, застыла в этой позе, будто статуя. Казалось, куколка гадала, падать ей в обморок сию минуту или же подождать, пока поблизости окажется кавалер, готовый подхватить девушку на руки.
Но зеленовласому неформалу было сейчас не до ухаживаний. Наконец-то его, что называется, проняло. Он в возбуждении заходил туда-сюда возле сюрреалистических останков поезда, трогал обрезанные края вагона и периодически издавал протяжное «Ва-а-ау!» – ни дать ни взять, голодный котяра, что крутится у ног потрошащей рыбу хозяйки. После чего, обуздав-таки волнение, парень попросил у брюнетки закурить. Та чисто машинально протянула ему пачку и зажигалку, которые юноша также машинально передал обратно, как только выудил оттуда сигарету и прикурил ее. Шок для собравшейся у вагона троицы был общим и вполне естественным диагнозом.
Дядя Пантелей, поблагодарил меня за услугу, выпил таблетки и, закрыв глаза, прилег на травку дожидаться, когда ему полегчает. Бледность у него с лица потихоньку спадала, что являлось хорошим признаком. К счастью, больше никому из нас медицинская помощь не потребовалась, а иначе я даже не предполагал, что бы делал в данной ситуации. Проводник поезда, военнослужащий и бывший спортсмен – несомненно, мы были знакомы с правилами оказания первой врачебной помощи. Но для квалифицированного медицинского обслуживания наших познаний в этой области явно не хватало. Даже совместных. Глядя на остальных, я все больше приходил к выводу, что на поддержку этой троицы можно вовсе не рассчитывать – хватило бы сил позаботиться о себе, не говоря о других.
– Не могу, не могу в это поверить… – севшим голосом пробормотал дядя Пантелей, не открывая глаз. Видимо, у него попросту не было сил смотреть на это безумие. – Здесь какое-то недоразумение! Так не бывает!
– Выходит, батя, что бывает, – возразил прапорщик. Я с удовлетворением отметил, что, придя в себя, Хриплый начал глядеть на окружающий нас странный мир с тем же фатализмом, что и я. – Слышь, браток, – обратился он ко мне, – у тебя мобильник с собой?
Я достал из кармана пиджака телефон и с огорчением отметил, что прапорщик вспомнил о нем раньше меня. Выходит, это только в анекдотах прапорщики – сплошные тугодумы. В экстренных же обстоятельствах они, как выяснилось, мыслили быстро и практично.
– Я бы мог, конечно, и сам звякнуть куда следует, но мой мобильник у капитана в вагоне остался, – виновато уточнил Хриплый. – Кстати, меня Архип зовут. Архип Хриплый. А друзья Охрипычем кличут. Как видишь, отец у меня был человек с юмором.
– Глеб Свекольников, – представился я, после чего счел своим долгом представить и нашего проводника, с коим Архип, вероятно, был еще незнаком. – А его зовут Пантелей Иванович.
– Уже в курсе, – кивнул прапорщик, указав на табличку с именем и фамилией, приколотую к лацкану форменного кителя дяди Пантелея. – Эх, тяжко бате пришлось – в его-то возрасте, да в такую передрягу… Ты это… звони, не отвлекайся – Иванычу не мешало бы врачу показаться… А я пока с теми буржуями потолкую, а то они сейчас батю своими расспросами вконец доконают.
Охрипыч вовремя смекнул, какая опасность нависла над несчастным дядей Пантелеем. Троица шокированных пассажиров прекратила созерцать раскуроченный вагон и теперь направлялась к нам. Вид у каждого из «буржуев» был довольно воинственный. Им не терпелось выведать у Иваныча всю правду, какую он, по их мнению, обязан был знать.
Прапорщик самоотверженно преградил путь этой перевозбужденной компании и принял на себя тот шквал расспросов, что грозил обрушиться на пожилого проводника. Со своей задачей Хриплый отменно справился, видимо отточив мастерство агрессивной полемики при работе со строптивыми призывниками. Пока же Охрипыч защищал дядю Пантелея от разгневанных пассажиров и четко, по-армейски разъяснял им текущую обстановку, я терзал мобильный телефон. Сначала попытался дозвониться до всех известных мне служб экстренной помощи, а затем, когда выяснилось, что звонки не проходят, взялся по очереди обзванивать знакомых из адресного списка. Не забыл, само собой, и про Бурелома, поскольку его следовало непременно известить о нашей непредвиденной задержке.
Бесполезно. Сигналы уходили в никуда и обрывались без каких-либо предупреждений от оператора. Попытка наладить связь с вершины холма тоже ничего не дала. Вдобавок, поднявшись на возвышенность, я был немало озадачен развернувшейся передо мной панорамой. То, что я не засвидетельствовал восход солнца, было в принципе не удивительно – я уже догадался, что досрочный рассвет возник из-за какого-то атмосферного явления. (Откровенно фантастическую версию о причудах времени я отверг за отсутствием веских доказательств. А без них можно было фантазировать на эту тему хоть до помутнения рассудка.) Однако если с небом в целом был порядок, то увиденная мной с холма местность выглядела несколько непривычно.
Еще при выходе из вагона я заметил, что в этой местности прямо-таки по-летнему тепло. И это октябрьской ночью, в Сибири, на шестидесятой параллели! Тем не менее температура воздуха здесь держалась такой, что можно было без проблем расхаживать в одной майке, как наша очаровательная блондинка. Вероятно, воздух хорошо прогрелся из-за того, что не было ветра. Еще не опавшие сухие листья не шелестели даже на тех деревьях, что росли на вершине холма, где, по идее, ветерок должен был ощущаться всегда. После пережитого намедни удара по голове я не доверял собственному слуху и потому пригляделся к деревьям получше. Нет, мне не почудилось – листья и впрямь висели на ветках без малейшего колебания.
Да и бог с ними, с листьями, махнул я рукой (при этом у меня сложилось впечатление, что здесь отсутствовал даже не ветер, а сопротивление воздуха как таковое). Лучше объясните-ка, что за безбрежный водоем наблюдается у самого горизонта, в западном направлении (а может, и в другом – я ориентировался только по расположению вагона, который до катастрофы двигался строго на запад). Насколько я помнил географию края, ничего подобного вблизи железнодорожной ветки Горнилово – Калиногорск не было. Несколько речушек да пара небольших водохранилищ, что пересекли мы по пути в этот райцентр, выглядели попросту жалко в сравнении с замеченным мной не то крупным озером, не то маленьким морем.
Кажется, на берегу водоема располагался какой-то населенный пункт. По крайней мере, возвышение, что торчало из-за прибрежных холмов, имело правильную геометрическую форму и больше походило на здание, чем на высокую скалу. Вот и отлично, решил я. Еще неизвестно, прибудут ли спасатели, так что, в случае чего, доплетемся до города пехом. Полтора десятка километров по пересеченной местности осилит и Пантелей Иваныч, не говоря об остальных. Разве только придется тащить на себе чей-нибудь багаж… Ну уж хрен вам! За неформала не скажу – он небось будет только рад услужить блондинке, – а я в носильщики не нанимался. Пусть прапорщик этим занимается – ему в любом случае налегке путешествовать. А у меня своя поклажа имеется, которую здесь бросать никак нельзя…

– Когда прибудут спасатели? – поинтересовалась благородная дама, едва я спустился с холма. Она ничуть не сомневалась в том, что доблестные парни из МЧС в скором времени вытащит нас из этой передряги – не в дикой же сельве Амазонки мы, в конце концов, потерялись.
Пришлось огорчить брюнетку и остальных известием, что связь в этом районе – отвратительнее некуда и потому куковать нам здесь предстоит как минимум несколько часов. Конечно, при условии, что граждане пострадавшие не соизволят прогуляться до ближайшего города на своих двоих.
Немедля был готов выступить в дорогу лишь прапорщик Хриплый. Дядя Пантелей и прочие ответили на мою инициативу вмиг скисшими лицами и дружно схватились за свои мобильные телефоны в надежде, что кому-нибудь из четверых повезет больше, нежели мне. Ничего у них, понятное дело, не вышло – удача сегодня повернулась спиной ко всем нам.
Пока я отсутствовал, буржуи и прапорщик успели друг с другом перезнакомиться. Поэтому я оставался один, кто еще сохранял инкогнито для половины моих собратьев по несчастью.
– Агата Юрьевна, референт директора «Траст-Север-банка», – кратко, но с достоинством представилась благородная дама. Неужели и впрямь решила, что я буду называть ее по имени-отчеству? Экая претенциозная милочка! Помечтай, помечтай…
– Паоло… То есть Павел Тумаков. – Зеленовласый нехотя оторвал задницу от земли и протянул мне ладонь для рукопожатия. Жать ему руку не хотелось, но пришлось – надо же было как-то отбеливать свою репутацию пьяницы и дебошира. – Учусь в нашем ГИМО. Мой отец – помощник посла в Суринаме. Но это временно. Через год его обещают в Штаты перевести.
Меня такие подробности интересовали не больше, чем местонахождение того же Суринама. Но раз уж Паша счел необходимым известить меня об этом, значит, и мне следовало порадоваться за успехи главы семейства Тумаковых. Что я и сделал посредством скупой улыбки и вежливого кивка.
– Кажется, мы с вами раньше где-то встречались, – заметил я блондинке еще до того, как она назвала свое имя. Нет, я вовсе не пытался встать между ней и взявшим ее под опеку студентом. Лицо куколки и впрямь показалось мне знакомым.
– Ну вы, Глеб Матвеевич, даете! – воскликнул Паша, не дав девушке и рта раскрыть. – Конечно же, вы ее знаете! Ведь перед вами – наша знаменитая певица Ленора Фрюлинг! Звезда! У меня все ее альбомы дома на дисках есть! Что с вами? Неужели вы музыкой не интересуетесь?..
Вот оно, оказывается, в чем причина моего дежавю! Так, значит, с нами – несравненная Ленора собственной персоной, чьи афиши я видел в Горнилове всего несколько часов назад. Каюсь, а я при взгляде на куколку начал было грешным делом вспоминать наши с напарниками недавние похождения в корпоративные сауны…
– Рад знакомству, Ленора, – раскланялся я, искренне надеясь, что меня не заставят высказывать свое мнение о творчестве госпожи Фрюлинг. – Как прошли гастроли?
– Спасибо, хорошо. Только я не Ленора, а Лена… Лена Веснушкина, – метнув недовольный взгляд в почитателя, поправила меня звездочка и пояснила: – Этот псевдоним мне имиджмейкеры дали. Сказать по правде, я его терпеть не могу. Буду признательна, если вы, Глеб, и остальные будете звать меня просто Лена. А то, боюсь, скоро я от этого имени совсем отвыкну.
– Не вопрос: Лена так Лена, – пожал плечами пристыженный Тумаков. – А вот мне моя кликуха всегда нравилась: Паоло Свинг. Классная, да?
– Боксер? – вежливо осведомился я.
– Не-а, – помотал головой Паша. – Я ж не дурак, чтобы давать кому-то колотить себя по башке и народ этим развлекать… Свинг – это типа тоже псевдоним. Просто мы с пацанами из института давно хотим музыкой заняться и свою «банду» сколотить. Даже название придумали: «Тротиловый эквивалент»! Хотели поначалу «Жгучими красными перцами» обозваться, но потом выяснилось, что какие-то американцы это название раньше нас застолбили. Но наше тоже ничего звучит. Паоло Свинг и группа «Тротиловый эквивалент» – круто, да?
Вопрос предназначался не мне, заскрипевшему зубами после бесцеремонного отзыва Свинга о моем любимом виде спорта, а Лене – видимо, она была просто обязана не устоять перед апломбом несостоявшегося музыканта. Но Веснушкина ничего не ответила Тумакову, лишь горестно вздохнула и потупилась. Ее и без того тяготила ситуация, в которой мы очутились, а тут еще, как назло, к Леночке поклонник навязался. Не поклонник, а сущий репей! Увы, Ленора, но такова оборотная сторона всенародной любви: стоит только заработать себе популярность, и уже нигде не будет тебе проходу от почитателей. Даже в эпицентре паранормального катаклизма.
Лингвист, Охрипыч, Фрюлинг, Свинг… Вот тебе, Паоло, и готовая банда. Осталось только двум ее членам клички придумать, и дело в шляпе. Хотя, конечно, дяде Пантелею в его возрасте обзаводиться кличкой будет несолидно, но для Агаты Юрьевны еще не поздно подобрать что-нибудь этакое. «Банкирша», например. А что, весьма емкое прозвище, которое лишь подчеркивает стервозную натуру нашей бизнесвумен и при этом ничуть не омрачает ее благородный имидж.
Мы расположились на вершине холма, словно на пикник, только что продукты не захватили. За неимением иных актуальных тем для разговора занялись обсуждением свалившейся на нас неприятности. Самыми активными в этом плане оказались студент и прапорщик. Первый – из-за бурного юношеского воображения. Второй – потому что любил почитывать на досуге фантастическую литературу, где порой описывались куда более невероятные случаи. Немного оклемавшийся дядя Пантелей, женщины и я просто слушали перебивающих друг друга «аналитиков», не споря и не соглашаясь ни с кем из них.
Я тоже мог бы рассказать довольно интересную историю про лежащую у меня в кейсе армиллу. А также о психе без лица, что явился за ней и чуть было, как однажды выразился наш многоуважаемый президент, не замочил меня в сортире. Катаклизм случился именно в тот момент, когда я прикончил Рипа – вернее, думал, что прикончил, – и вряд ли это было простым совпадением.
Но я, естественно, не выдал своей страшной тайны. Пусть фантазируют, кому сколько угодно. Пользы от этого не больше, чем от толчения воды в ступе, зато дружеское общение хорошо помогало всем нам бороться со стрессом. За себя я не переживал, однако находиться в компании паникеров мне бы не хотелось. Поэтому приходилось делать вид, что я заинтересованно внимаю рассказчикам, дабы они не прерывали свои речи и отвлекали себя и прочих от мрачных мыслей.

Ожидание протекало без каких-либо эксцессов, если, конечно, не брать во внимание то, что ночь упорно не желала возвращаться в свои права. Однообразное серо-голубое небо, на котором не маячило ни облачка, больше не светлело. Казалось, что солнце попросту застряло на подступах к горизонту, отчего суточный цикл планеты дал сбой. Поэтому, чтобы вновь отладить его, Всевышнему требовалось время на перезагрузку своего небесного суперкомпьютера. Данную версию выдвинул дока в компьютерных вопросах Паша Тумаков, и мне это его предположение понравилось больше других.
Мои часы шли без сбоев, и стрелки как-то незаметно подобрались к полвторого ночи. Спать не хотелось – попробуй-ка уснуть после такой нервотрепки! Мы периодически проверяли, не появилась ли связь, и надеялись, что спасатели непременно нас отыщут. Почему-то все были убеждены, что наш вагон зашвырнуло недалеко от железной дороги, а неизвестный водоем кажется таким огромным из-за расстояния; на самом же деле на горизонте – всего лишь один из здешних прудов.
Но спасатели не появлялись, хотя, согласно нашей теории, их вертолеты уже должны были вовсю барражировать над окрестностями. Мы не сомневались, что рано или поздно нас найдут и вытащат отсюда, но все равно ожидание в полной безвестности утомляло и вызывало мерзкое чувство тревоги.
Поэтому, когда до наших ушей наконец-то долетели отзвуки какой-то деятельности, мы встрепенулись и, как по команде, поднялись на ноги. После чего стали озираться в поисках источника этого долгожданного шума.
– Ну наконец-то! – облегченно выдохнула Банкирша, отряхивая с джинсов сухие травинки. – Наверное, подключили к поискам спутник, а может, наши телефоны запеленговали. Сегодня спасатели это умеют – как-никак не в Советском Союзе живем.
– Давайте не будем трогать Советский Союз, – попросил дядя Пантелей. Он тоже был обрадован сигналам идущей к нам помощи, а возмущался лишь для проформы, как поступило бы на его месте большинство пожилых людей, кому довелось почти всю жизнь прожить при советской власти. – При всех недостатках социалистического строя это было неплохое время. По крайней мере, поезда в те годы на полном ходу по частям не исчезали.
Агата не стала дискутировать с Иванычем, поскольку затронутая ими тема была совершенно неуместна. Все мы дружно обратили взоры на восток, или, если уж быть точным, то в противоположном городу направлении. Звук приближался именно оттуда. На что конкретно он походил, сказать было сложно. Но мы, обнадеженные переменами, слышали в этом шуме гул автомобильных двигателей. Не вертолетов – иначе мы уже давно рассмотрели бы их в небе, – но лично для меня особой разницы не было. Я бы не возражал хоть полдня протрястись в кузове грузовика, лишь бы поскорее убраться из этого проклятого места.
– Что-то здесь не так, – помотал головой прапорщик. – Автомобили не могут двигаться по пересеченной местности с одной скоростью. А эти прут как по автостраде, без малейшего усилия.
– Возможно, тут и впрямь есть поблизости шоссе, – предположил я. – Просто его не видно с нашего холма.
– Может быть, браток, – с неохотой согласился Охрипыч. – Только мне все равно как-то не по себе.
– Перестаньте, Архип Семенович, – возмутился студент. – Разве не видите: вы пугаете девушку!
И кивнул на Лену, на лице которой и впрямь было написано нешуточное волнение. Веснушкина стояла, зябко обхватив себя за плечи, и дрожала, но явно не от холода. Вид у нее при этом был настолько беззащитный, что мне невольно захотелось обнять и утешить бедную девушку. Того же самого, несомненно, хотелось и Паше. Но он до сих пор так и не сумел перебороть смущение перед знаменитостью краевого масштаба.
– Помолчи, студент, – одернул Охрипыч заботливого Свинга. – Ты уже достаточно сегодня наговорился. Понадобишься – спрошу.
– Что вас беспокоит, Архип? – негромко полюбопытствовал дядя Пантелей, приблизившись к прапорщику. Проводнику тоже не хотелось лишний раз пугать женщин, ведь подозрения Охрипыча могли запросто оказаться ложными.
– Это не моторы, батя, – также вполголоса ответил Иванычу военный. – Уж поверь, я на своем веку в армейских автоколоннах помотался не меньше, чем ты – в поездах. Гул ровный, как у трансформатора, вот только трудно мне представить трансформатор таких габаритов. Да вдобавок движущийся…
Я тоже мысленно согласился с прапорщиком: чем громче становился звук, тем меньше он походил на рев грузовиков. Как, впрочем, и на трансформаторный гул. На мой взгляд, эти звуковые колебания производило вообще не механическое устройство. А что именно, я даже представить себе не мог.
В неотвратимо накатывающем на нас шуме можно было при желании расслышать урчание сытого льва, рокот камнепада, вялые раскаты грома, буйство далекого лесного пожара и еще много чего, схожего по тембру. Но более верным определением я бы назвал сочетание всех этих звуков в едином потоке. Слушая его, я мог с легкостью вообразить все, что угодно, но источник шума все равно оставался для меня загадкой.
Однако долго томиться в неведении нам не пришлось. Миновала почти минута, как Охрипыч высказал проводнику свои сомнения, и горизонт на востоке вдруг подернулся полупрозрачным маревом. Аналогичный эффект возникает в жару над землей или любой другой нагретой поверхностью. С той лишь разницей, что увиденое нами марево являлось более плотным и достигало небес. Это была мутная пелена, что целиком состояла из движущихся разводов, как густой сахарный сироп при размешивании. Пелена надвигалась на нас похожим на дождевой фронтом и до неузнаваемости искажала все, что попадалось ей на пути: холмы, деревья и даже небо, однотонный цвет которого вроде бы нельзя было исказить ничем.
Одно дело – смотреть в кинотеатре, как огромное цунами смывает в океан прибрежный мегаполис, и совсем иное – когда подобная водяная гора летит наяву со скоростью реактивного самолета прямо на тебя. С учетом того, что до ближайшего океана отсюда – пара тысяч километров. А может, гора была вовсе и не водяная, но для нас в тот момент это не имело принципиального значения. Рокочущее марево стремительно приближалось, а мы стояли на холме с открытыми ртами и ватными ногами, понятия не имея, какая участь нас ждет.
– Ложись! – зычно скомандовал прапорщик. Вряд ли он не осознавал, что все это без толку. Но наша буржуйская компания исполнила приказ, наверное, не хуже тех вышколенных сержантов, каких Охрипыч вез из учебки. Замешкалась только Леночка, но ее верный паладин Тумаков не растерялся. Бросившись на объект своих воздыханий, Свинг повалил Веснушкину на траву и отважно накрыл девушку собственным телом.
А в следующее мгновение дрожащее марево накрыло округу и всех нас…
…И ничего катастрофического не произошло. Я ожидал сокрушительного удара, который отправил бы меня в долгое путешествие по воле стихии, но она не сдвинула нас и на миллиметр. Инстинктивно задержав дыхание, я не стал зажмуривать глаза, хотя мое любопытство выглядело довольно безрассудным. В полупрозрачном мареве было сложно рассмотреть даже кончик собственного носа. Поэтому я только на ощупь определил, что в пучине непонятной субстанции не шелохнется ни одна травинка и вообще не происходит никакого движения.
Все могло быть не так уж и плохо, если бы не давящая на уши низкочастотная вибрация и резкий холод, что пробрал до костей мое разморенное теплом тело. Не беспокой меня эти две неприятности, я мог бы проваляться в объятьях стихии-миража сколь угодно долго. Попробовав вздохнуть, я с облегчением обнаружил, что делаю это легко, как и прежде. И мороз мне нисколько не мешал. Это был тот самый мороз, что я пережил в поезде после драки с Рипом. Холод не щипал кожу и не обжигал легкие. Он как будто зарождался внутри меня и неудержимо рвался наружу, заставляя тело дрожать и корчиться в судорогах. Не то чтобы муки были непереносимые, но продлись такая пытка пару-тройку часов, да еще вкупе с давящим на психику звуком, я бы, пожалуй, рехнулся.
К счастью, все завершилось довольно скоро – в пределах каких-то пяти-шести минут. Едва призрачная лавина схлынула, моя окоченелая спина тут же почувствовала прежнее тепло, которому я обрадовался больше, чем Моисей – манне небесной. Судя по скрюченным страдальческим позам товарищей, им также пришлось несладко. Наши зубы клацали так, что запиши мы их совместный стук на пленку да проиграй на полной громкости, получился бы концерт не хуже традиционных японских барабанов тайко.
Разговаривать в таком продрогшем состоянии было попросту невозможно, и мы поднялись на ноги в угрюмом молчании. Все, кроме Охрипыча. Он тут же принялся за согревающую физзарядку и взялся агитировать остальных поддержать его почин. Все отказались, поскольку были слишком подавлены, чтобы бодро размахивать конечностями под счет заводилы-прапорщика. Дядя Пантелей выглядел вконец измученным, но за сердце не хватался – видимо, начинал потихоньку перебираться в нашу с Хриплым фракцию фаталистов. Банкирша Агата потянулась за очередной сигаретой, но так и не смогла ухватить ее закостеневшими от холода пальцами.
Последним с земли поднялся Паша. Делал он это с большой неохотой, поскольку был готов и дальше согревать Леночку столько, сколько потребуется. Однако Веснушкина мягко, но настойчиво отстранилась от кавалера, в объятьях которого она и без того провела непозволительно долгое для общения с рядовым поклонником время. Хотя самоотверженное поведение Паши перед лицом грозной стихии слегка изменило мое мнение о Свинге в лучшую сторону. Зеленовласый казался мне теперь не обычным ублюдком, а храбрым ублюдком – фантастический прогресс для неформала в глазах бывшего гопника, сиречь меня.
Просто чудо, что после пережитого нами второго катаклизма все обошлось без криков и истерик. Видимо, всему виной был холод, изрядно притупивший наши чувства и эмоции. Поэтому, когда мы мало-помалу оттаяли, адреналин у нас в крови уже успел перебродить.
На первый взгляд все вроде бы осталось по-прежнему: мы расселись на траве и начали обсуждать произошедшее. Но наше внешнее спокойствие было очень зыбким. В действительности мы ощущали себя подобно парашютистам, которым довелось приземлиться с нераскрывшимися парашютами и при этом не получить ни единой царапины. Мы как ни в чем не бывало продолжали беседу и даже шутили, но в душе каждого из нас образовался серьезный надлом. Каковы будут его последствия и когда они проявятся, этого нам было знать уже не дано…
Не сговариваясь, все единодушно принялись называть пронесшуюся по округе полупрозрачную стихию «волной». («Епическая волна охеренной высоты» – так более конкретно охарактеризовал это явление Хриплый, большой поклонник Жюля Верна и Герберта Уэллса. Полагаю, узри Охрипыч наяву марсианский треножник, тот заработал бы от прапорщика адекватное определение.) Едва слово «волна» было произнесено, как мне тут же закрались на ум смутные ассоциации. Я припомнил, что буквально накануне кто-то уже заикался при мне о неких вредоносных волнах. Но слышал я о них не от Тюнера и Кадила, однозначно. Подвольский? Тоже маловероятно…
Наморщив лоб, я начал по крупицам восстанавливать в памяти события вчерашнего дня и достиг-таки нужного результата. Рип! Вот кто упоминал вчера про волну, протирая мне уши своими бреднями о Концепторах и Людях При Деле. Помнится, Рип страшно боялся исчезновения некой Проекции, из-за чего неминуемо возникнет волна, а она, в свою очередь, обрушится на какой-то Рефлектор. За что растяпу Рипа якобы накажут и отправят на зону, название которой я вспомнить уже не мог.
Опять случайное совпадение? Сомнительно, а особенно после того, как я пережил за истекшие двенадцать часов столько чертовщины, что ее с лихвой хватило бы на докторскую диссертацию любому исследователю паранормальных явлений. А вдруг безликий псих действительно говорил правду и мы с напарниками по незнанию вмешались в планы агентов внеземной цивилизации? Разве то, что теперь творится вокруг нас – а конкретно похищенной армиллы, – не служит тому прямым доказательством? Наверное, надо было все-таки послушаться Рипа и во избежание трагических последствий отдать ему армиллу. Но какой идиот поверил бы без доказательств словам уродливого горбуна? Что ж, извольте: вот они, ваши доказательства! Причем такие, которые вынудят даже закоренелого скептика уверовать в сверхъестественное…
Да, давненько Лингвист не попадал в столь серьезный переплет. И прельстились мы, три кретина, на эту проклятую армиллу! Брали бы драгоценности и проваливали подобру-поздорову. Столько раз твердили клиентам, что жадность фраеров губит, и даже не подозревали, что в один прекрасный день сами окажемся в этой незавидной роли. Как ни крути, а придется вернуть добычу ее законным владельцам при следующей встрече с ними. А куда деваться? Плохо то, что тогда на мне повиснет две трети долга Подвольского, а второй раз к нему за деньгами уже не попрешься. И не из-за опасения конфликта со внеземной «крышей» Адама. Ведь я лично заявил ему напоследок: теперь ты в расчете с «Алмазной Бригантиной». Нарушать данное мной слово я не намеревался, тем паче что Подвольский не раз предупредил меня о последствиях нашего поступка. Не поверил я Адаму Адамычу, а зря…
Ладно, расплачусь, я тоже парень не бедный. Не рассыплюсь, похожу годик без машины, пока на новую не заработаю. С деньгами надо расставаться легко – не этому ли принципу научил меня в свое время Бурелом? Сейчас моя первоочередная задача – выбраться отсюда, а проблему с армиллой как-нибудь утрясем. Если, конечно, еще не поздно все исправить…

Глава 4

– Шире шаг, товарищи буржуи! А ну подтянись! Или вы собираетесь целую неделю до города плестись? – то и дело подгонял прапорщик Хриплый арьергард нашей группы. Тихоходами являлись дядя Пантелей, певица Фрюлинг-Веснушкина и, как ни парадоксально, самый молодой участник марш-броска Паша Тумаков.
При всем своем молодецком гоноре зеленовласый студент оказался не слишком выносливым парнем. К тому же, как я и предсказывал, ему пришлось вдобавок к своему багажу буксировать за собой громоздкий дорожный чемодан Леночки, маленькие колесики которого не предназначались для качения по бездорожью. Как сообщила нам Веснушкина, вся ее труппа уехала из Горнилова на автобусах, но сама Леночка предпочла путешествовать поездом – на единственном транспорте, где чувствительную звезду не укачивало и где она могла нормально выспаться. Нам оставалось только посочувствовать ей в том, что сегодня вместо человеческого отдыха певице пришлось участвовать в малоприятной прогулке по пересеченной местности.
Я ожидал, что из-за пристрастия Банкирши к курению она тоже вскоре угодит в число аутсайдеров. Однако дамочка оказалась вовсе не изнеженной кралей. Она умудрялась не только шагать в ногу со мной и Охрипычем, но еще и смолить прямо на ходу. Из вещей у Агаты была лишь небольшая спортивная сумка, в которой Банкирша везла из Горнилова гостинцы от живущих там родителей – с ее слов, она регулярно навещала маму и папу раз в месяц. А я-то был убежден, что Агата – чистокровная уроженка краевой столицы! Да, редко встретишь женщину, что умела бы так ловко скрывать свое провинциальное происхождение.
Отрадно было видеть, что меня к буржуям Охрипыч не причислял. Поначалу я думал, что, обращаясь ко мне «браток», Хриплый тем самым иронизирует насчет моего дорогого цивильного костюма и бритого затылка; по глубоко укоренившемуся в народе мнению, то были характерные признаки принадлежности человека к криминальной среде. Но вскоре я уяснил, что в действительности простоватый прапорщик не вкладывает в определение «браток» никакого негативного смысла. Наоборот, в устах Охрипыча это слово звучало весьма уважительно и по-дружески. В тех кругах, где мне приходилось вращаться, его уже давно вытеснило беспардонное и похожее на плевок сквозь зубы «братан».
Мы выдвинулись в путь около четырех часов утра. К тому времени голоса «за» и «против» похода в город уже разделились как пять к одному. Последний, кто упорно не желал покидать дурное, по мнению большинства, место, был Пантелей Иванович. Он все время ссылался на служебные инструкции, что якобы запрещали проводнику бросать вверенный ему пост. Но скорее всего дядя Пантелей просто не горел желанием переться в такую даль, опасаясь неприятных сюрпризов, что могли возникнуть в дороге и доконать несчастного старика.
Сломить упрямство заложника служебного долга удалось только обаятельной Леночке. Взяв Иваныча за руку, она взглянула на него своими бездонными голубыми глазами и сказала, что раз уж дядя Пантелей был с ней в пути настолько вежлив и обходителен, то не будет ли он так добр сопровождать ее и дальше. Нет, конечно, она не настаивает, но если с дядей Пантелеем после нашего ухода вдруг случится беда, то она – Леночка – никогда не простит себе того, что по ее вине пострадал такой славный отзывчивый человек.
Веснушкина являлась хорошей артисткой, но в данный момент я ничуть не усомнился в ее искренности. Как и Иваныч. Растроганный словами девушки, он чуть было не прослезился и скрепя сердце дал свое согласие на участие в этом путешествии. Собрав свои пожитки и тщательно заперев на ключ сначала все купе, а затем вагонные двери, проводник спустился с подножки вагона на землю, словно капитан тонущего судна – в последнюю спасательную шлюпку.
– Ваша правда, уважаемые, – заметил дядя Пантелей, бросив прощальный взгляд на останки поезда. – Я должен находиться не здесь, а с моими пассажирами. Я тоже не переживу того, если эта милая девочка и вы угодите в неприятности. Поэтому будем держаться вместе. Надеюсь, в городе нам поверят и окажут помощь, а не обсмеют, как сумасшедших.
Опасения Иваныча звучали вполне резонно. А вдруг в местечке, куда зашвырнула нас нелегкая, испокон веков не было железных дорог? Попробуй тогда докажи представителям местной власти, что твой поезд потерпел аварию неподалеку от их города. Разобраться-то они, естественно, разберутся, но сколько идиотских расспросов и насмешек нам предстоит перед этим вытерпеть – трудно даже вообразить.
Первые несколько километров нашего пути пролегали по таким же лесистым холмам, какие окружали брошенный нами вагон. Мы с Охрипычем выполняли обязанности дозорных, следом за нами топала хмурая Банкирша, а уже за ней тянулись остальные. Иваныч никому не доверил свою ношу – пузатый кожаный портфель, похожий на тот, с каким двадцать лет назад хаживал на службу в НИИ мой папаша-конструктор. Леночка постоянно просила дядю Пантелея позволить ей ему помочь, но тот вежливо отказывался. Нагруженный двумя своими спортивными сумками и чемоданом певицы Тумаков обливался потом, однако не показывал вида, что ему тяжело. А когда Веснушкина оглядывалась на него, он даже улыбался. Надо отдать должное Леночке, она не забывала подбадривать своего носильщика ответной улыбкой, от которой у Свинга всегда открывалось второе дыхание. Правда ненадолго, после чего Охрипычу опять приходилось подгонять нерасторопного Пашу.
– Не отставай, студент! – нарочито бодрым тоном покрикивал на него прапорщик, видимо решив преподать Паоло ускоренный курс молодого бойца. – Или тебя что, в твоем ГИМО, кашей не кормят?
В ответ Тумаков лишь обиженно бурчал что-то под нос. Не потому, что не желал затевать с прапорщиком скандал насчет его специфических «кирзовых» шуточек. У Паши просто-напросто не оставалось сил, чтобы возмущаться в полный голос, и студент предпочитал не растрачивать их по пустякам.
Обогнув очередной холм, мы неожиданно столкнулись с первым серьезным препятствием. Сразу за холмом проходил широкий – метров десять – ров неопределенной глубины. Именно неопределенной, поскольку дна у рва рассмотреть не удалось. Оно скрывалось в непроглядной темноте, что начиналась на глубине порядка полусотни метров. Причем граница мрака являлась настолько резкой, что казалось, будто во рву налит расплавленный гудрон. А может, дно провала и впрямь было чем-то залито, вот только поверхность этой жидкости абсолютно не отражала свет. Отвесные и идеально гладкие стены рва уходили буквально в никуда, словно недорисованное изображение на черном холсте.
Ров протянулся в длину как минимум на пару километров – отсюда не было видно ни его начала, ни конца. Но проблема переправы через непонятное сооружение не возникла. Мы вышли прямо к мосту, оказавшемуся аккурат на нашем пути, неширокому железному мосту без перил и каких-либо опор. А еще точнее – обычной стальной плите, переброшенной с одного края провала на другой. Конструкция моста была донельзя примитивной и оттого крайне непривычной. На обоих его концах стояло по шлагбауму, которые в данный момент были открытыми. Видимо, когда-то здесь находился пропускной пункт, со временем отслуживший свое и потому заброшенный, а перила, скорее всего, срезали уже потом нелегальные сборщики черного металла.
Какое, однако, удачное совпадение: мы двигались по бездорожью и могли выйти ко рву в любом месте, а очутились именно тут. Других же мостов поблизости не наблюдалось. Как, вероятно, и дорог – вряд ли бы тогда наш мост был построен вдали от них.
– Чем, интересно, вырыли этот «окоп»? – спросил Охрипыч, осторожно приближаясь к обрыву и заглядывая в провал. – Даже в ГДР, где я по молодости срочную служил, тамошние землекопы таких аккуратных траншей не копали. А тут гляньте: хоть бы камешек со склона осыпался! Срез почвы виден, как под стеклом, чес-слово.
– Наверное, здесь поработала та же штуковина, что распилила наш поезд, – высказал вполне здравую версию запыхавшийся Тумаков. – Гигантская аннигилирующая установка, что испаряет землю или телепортирует ее в другое место. Таким оружием легко и поезд вместе с рельсами и столбами уничтожить. Возможно, стрелочник на ближайшей станции что-то напутал и направил нас не по той железнодорожной ветке. А она вела на военный полигон для испытаний секретного оружия, типа штатовской «Зоны-51», причем прямо на стрельбище. Где мы с вами случайно и попали под раздачу. Бабах, и нет поезда. Блин, как все, оказывается, элементарно, а я-то голову парил! Зато теперь мы вправе требовать у правительства крутую денежную компенсацию за моральный и материальный ущерб. А если вдобавок выяснится, что нас облучили какой-нибудь заразой, так еще можно будет и пожизненную пенсию каждому выбить! В валюте! Короче, надо поднять шумиху и предъявить корпоративный иск сразу МПС и Министерству обороны…
– Ишь ты, какой грамотей выискался, – оборвал Пашу прапорщик. – Чего удумал: секретный полигон!.. Нет у нас в краю таких полигонов. Уж поверь, студент, я это точно знаю.
– Ага-ага, точно так же и американские военные журналистам талдычат: «О чем это вы? Какая «Зона-51»? Не знаем никакой такой зоны»! – закивал Тумаков, довольно потирая руки. – Но ведь вам и положено это отвечать, когда речь заходит о военной тайне! Было бы намного удивительней, признай вы сейчас, что я прав. Поэтому, чем больше вы, Архип Семенович, отпираетесь, тем больше нам кажется…
– Вам  кажется, юноша! Нам  пока ничего не кажется! – огрызнулась Агата. – Достал уже своими бестолковыми догадками! Лучше придумай, что в объяснительной будешь писать, когда придется за прогул отчитываться. «Я, Тумаков Павел, не приехал на сессию потому, что наш поезд был обстрелян из секретной пушки, которая забросила меня на полигон с летающими тарелками…» Прямо как маленький, елки-палки! Не все ли нам равно, что здесь за яма? Мост есть, и хорошо. Вперед!
И, перевесив поудобнее на плече сумку, уверенно, не оглядываясь, зашагала к переправе.
– Термоядерная баба, хоть и прикидывается снежной, – толкнув меня плечом, вполголоса заметил Охрипыч вслед Банкирше. – С характером. К такой на хромой кобыле не подъедешь. Эх, был бы помоложе и при деньгах, непременно приударил бы за Юрьевной.
– И впрямь, не тетка, а настоящая терминаторша, – поддакнул ему Свинг. – Только нервная какая-то. И вообще не в моем вкусе.
– Э-э, да чтоб ты в этом вопросе понимал, студент, – отмахнулся от него прапорщик и, обернувшись на переводивший дух арьергард, бросил: – Ладно, нечего прохлаждаться. Пару километров еще пройдем, а потом передохнем с полчасика. Как ты, батя? Сдюжишь?
– Рановато вы, Архип, меня в старые развалины записали, – с укоризной ответил дядя Пантелей. – Я, к вашему сведению, свои дачные шесть соток до сих пор без помощников вручную лопатой перекапываю и за грибами-ягодами тот еще ходок.
– Да это я, батя, для проформы спросил, – пояснил Хриплый. – Я ведь вижу, ты из тех стариков, кто жаловаться не привык, вот и решил участие проявить. У меня отец такой же, как ты, упрямец был: два инфаркта на ногах перенес, но так до смерти и не дал себя инвалидом признать… Матерый был человечище, куда матерее Льва Толстого…
Когда мы ступили на переправу, «терминаторша» уже почти добралась до противоположного берега. Однако не успела она сойти на твердую землю, как вдруг шлагбаум перед Агатой резко опустился и преградил ей путь. Упади эта толстая железная труба мгновением позже, и она точно съездила бы Банкирше по темечку.
– Эй! – возмутилась Агата, отпрыгнув назад. – Что за идиотизм! Предупреждать же надо! А если бы по голове?.. Кто это сделал? Я что, невнятно спросила? А ну иди сюда, шутник несчастный!
За спиной плетущегося позади всех Тумакова лязгнул по уключине второй шлагбаум. Никакого электронного механизма на нем не наблюдалось, и потому было решительно непонятно, кто и каким образом вздумал над нами подшутить. Мы замедлили ход и начали в замешательстве озираться. Неужели студент прав и здесь действительно расположена закрытая для свободного прохода территория? Но что за эксперименты на ней проводятся?
Шутники не заставили себя долго ждать. Как только мы догнали Банкиршу, тут же перед шлагбаумом словно из-под земли нарисовались три человека. Их одинаково неказистые, сутулые фигуры наводили на мысль, что троица сплошь состоит из близких родственников – возможно, братьев. В отличие от моих спутников я был знаком еще с одним членом этой семейки, который в данный момент здесь отсутствовал. Речь, естественно, шла о безликом Рипе – таком же уродливом и бесцеремонном ублюдке, как и эта братия. Разве что с лицами у них был полный порядок да одежда выглядела поприличнее, но в остальном фамильное сходство отчетливо прослеживалось.
Неизвестно, что случилось с лицом у Рипа, но на его месте я бы не слишком переживал об утрате такой физиономии: вытянутая, как в кривом зеркале, с непропорционально большими глазами, курносым до абсурда носом – ни дать ни взять, поросячий пятачок! – полным отсутствием губ и ярко выраженной прогнатией  – аномалией прикуса, при которой верхняя челюсть выступает вперед гораздо дальше обычного. Плюс ко всему косматая троица, похоже, тоже слыхом не слыхивала ни о парикмахерских, ни о шампунях. В темноте я бы ни за что не отличил этих горбунов друг от друга. Но при свете дня (или в нашем случае – «зависшего» утра) кое-какие индивидуальные черты в каждом из них все же были заметны.
Одежда незнакомцев была напрочь лишена вкуса. Казалось, что она скроена по тем лекалам, на которых портные еще только осваивают азы своей специальности. Куртки, рубахи, штаны – все сшито примитивно и без изысков. Даже полевая форма нашего прапорщика в сравнении с одеждой горбунов казалась шедевром швейного искусства. С ботинками у них творилась похожая беда. Массивные, с тупыми квадратными носами, это были такие же, как у Рипа, «шлакоблоки» неимоверного размера, больше походившие не на приличную обувь, а на колодки каторжников.
При виде уродливой компании Банкирша растерянно попятилась. Неизвестно, с кем она собиралась учинить скандал, но только не с пучеглазыми мутантами, что, по всем приметам, дали деру из циркового фрик-шоу. Я обернулся, полагая, что увижу позади еще одну группу горбунов – загонять в ловушку, так по всем правилам, – но, вопреки опасениям, наш тыл оставался открытым. Однако что означал этот спектакль со шлагбаумами? Арест или всего лишь сбор дорожной пошлины?
– Кто вы такие? – стараясь вернуть голосу прежнюю уверенность, спросила Агата горбунов. – И что за выходки вы себе позволяете?
– Шестеро! – подытожил один из вертухаев, пересчитав нас взглядом. Горбун говорил с товарищами, а не с Банкиршей, которую, кажется, в упор не замечал. – Что-то мало шатунов для одного прорыва. Я думал, их будет как минимум сотня. После такой-то волны!
– Зато посмотри: они держатся вместе и движутся синхронно! – добавил второй. – Это уже нечто новенькое! Ведут себя так, словно разумные. И не припомню, Бик, когда в последний раз я наблюдал подобное за шатунами.
– Какой разум, о чем ты, Гус? – хохотнул третий. – Это у себя в Проекции они были разумными, а здесь шатуны – безмозглые сгустки живой материи, что просто сбились в кучу и двигаются на Свет.
– Взгляни-ка на этого, Рив. – Гус указал на пунцовую от возмущения Банкиршу. – Да ведь он же пытается нам что-то сказать!
– О, наконец хоть кто-то меня расслышал! – Агата театрально воздела руки к небу. – Да, у меня есть, что вам сказать! Или сейчас же дайте нам пройти, или отвечайте, на каком таком основании вы нас не пропускаете!
Но вертухаи будто сговорились не обращать на Банкиршу внимание.
– Вот интересно, о чем таком важном нам может поведать шатун? – Бик задал вопрос откровенно издевательским тоном, отчего сразу стало ясно – Гус сморозил несусветную глупость. – Лежит себе в Шлюзе да попискивает, как обычно. Ты еще скажи, что твой говорящий шатун знает о своей скорой отправке в Беспросветную Зону и умоляет тебя не делать этого!
– А давай ради интереса послушаем, что он пищит, – предложил обсмеянный Гус.
– Сроду не занимался такими глупостями, но раз ты настаиваешь… – Скептик Бик пожал плечами и, перегнувшись через шлагбаум, вылупился своими глазищами на Агату, как царь – на подкованную Левшой блоху.
Банкирша, естественно, не желала играть роль подопытного экспоната и снова повторила вертухаю свои требования. Только на сей раз они были озвучены более суровым тоном и дополнены угрозами пожаловаться кому следует в краевой администрации – согласно заверениям Агаты, у нее там имелись обширные связи. Мы с прапорщиком пока не вмешивались, но на всякий случай подошли к парламентерше поближе. Мне и Охрипычу очень не понравился взгляд, каким горбун пялился на Банкиршу. Если мы встретили каких-то ведомственных охранников, вряд ли они стали бы в открытую издеваться над нами, находясь при исполнении. Я же вдобавок предположил, что к Рипу эта троица не имеет никакого отношения, – иначе горбуны толковали бы сейчас со мной, а не с Агатой. А раз так, следовательно, вопрос о возврате армиллы на повестке дня не стоял.
Выслушав разгневанную женщину, Бик недоуменно посмотрел сначала на Гуса, затем – на Рива, после чего ошарашенно вымолвил:
– Это совершенно невероятно, но вынужден признать, что Гус прав. Нам и впрямь попался говорящий разумный шатун. Мало того, он не только разговаривает, но еще и видит нас! Иначе как объяснить, что он требует от меня пропустить его в Карантинную Зону?
– Наверное, это один из недавних ссыльных, который по ошибке был катапультирован не в Беспросветную Зону, а в ту Проекцию, что сегодня погасла, – предположил Рив. – Поэтому он еще не разучился видеть и слышать, как мы.
– Такие ошибки исключены, – возразил Бик. – Катапульта – единственная система Ядра, которая работает без сбоев. Пожалуй, мы действительно наткнулись на уникального шатуна. Но, в конце концов, разве его Проекция тоже не считалась самой уникальной и сложной из всех? Неизвестно пока, что за сбой ее уничтожил, но другой такой Проекции в ближайшее время Держателю не создать, это точно.
– Теперь ясно, почему эти шатуны движутся синхронно, – заметил Гус. – Один разумный просто тащит за собой пятерых обычных. Предлагаю захватить умника для исследования, а остальных катапультировать по стандартной процедуре.
– Согласен, – кивнул Бик. – Желательно, конечно, было бы отправить на изучение всю шестерку, но это чересчур хлопотно. Да и за уникума, боюсь, нас не похвалят – много ли от него проку? Но если хоть немного скостят срок до перевода в Ядро, и то хорошо. Ладно, я беру вожака, а вы займитесь остальными. Приступим…
Я как чуял, что наша встреча с горбунами завершится чем-то подобным – видимо, сказывался опыт общения с их родственником. Получив приказ, Гус и Рив вытащили из-под курток маленькие железные дубинки, которые в руках вертухаев тут же превратились в длинные – больше человеческого роста – копья. А пока приятели вооружались, Бик дотянулся до Агаты, схватил ее за шкирку и, будто игрушечную, перебросил женщину через шлагбаум на берег.
Я, Хриплый, а за нами и дядя Пантелей кинулись на выручку Банкирше. Но Гус и Рив выставили перед собой копья и, образовав на выходе с моста заслон, придержали нас на месте.
– Ты глянь, за вожаком потянулись, – хохотнул Рив. – Неужели и эти тоже разумные?
– А ну отпусти женщину, мудозвон! – сжав кулаки, набычился прапорщик. – Или думаешь, я твоей железной удочки боюсь? Руки прочь от Агаты Юрьевны! Кому говорю, выродок горбатый!
– Верещат чего-то, – доложил Гус Бику.
– Пускай верещат, – отозвался тот, хватая яростно брыкающуюся Агату под мышку. – Гоните их к Катапульте. Чем быстрее очистите Шлюз, тем лучше.
Так же, без чьего-либо вмешательства, шлагбаум открылся, и горбуны с копьями наперевес ступили на мост. А затем двинули на нас, вынуждая меня, прапорщика и остальных попятиться к лишенному перил краю моста. Какая участь ожидала «обычных шатунов», было ясно безо всяких комментариев. Копья с одной стороны, зловещая темнота – с другой… Небогатый выбор.
Впрочем, выбирать из двух зол мы и не собирались. Горбуны перли на нас нахрапом, явно полагаясь на то, что мы убоимся копий и попрыгаем вниз, предпочтя покончить жизнь самоубийством. Непонятно, с чего вдруг Гуса и Рива посетила такая уверенность. Видимо, в прошлом эта примитивная устрашающая тактика всегда срабатывала.
Но не сегодня. Едва вертухаи выказали нам свои агрессивные намерения, я и прапорщик, не сговариваясь, рванули в яростную контратаку. Мы предпочитали столкнуться с врагом на середине моста, а не у опасного края. Охрипыч при этом разразился шквалом такой свирепой брани, что ее тонизирующий эффект встряхнул даже меня.
Разъярившись не на шутку, я отшвырнул кейс и встретил несшегося на меня Гуса резким финтом и классическим хуком справа. Копье ударило в пустоту, а на короткой дистанции пользы от него уже не было. Мощный удар в челюсть не свалил массивного горбуна, по прошлому опыту я знал, что члены этой уродливой семейки – стойкие бойцы, с которыми довольно тяжело драться на кулаках. Поэтому, не останавливаясь, я отскочил Гусу за спину и крепко схватил его за ворот куртки. После чего, не давая противнику развернуться, подпрыгнул и двинул что было мочи локтем по вражескому затылку. И напоследок, не разжимая хватки, заехал три раза подряд коленом горбуну по почкам. Это, конечно, было уже не по благородным правилам, так ведь противники сами бросили нам вызов на таких бескомпромиссных условиях.
Каким бы крепышом ни был Гус, устоять на ногах после стольких сокрушительных ударов он не сумел. Почувствовав, что противник падает, я помог ему в этом и лишь потом отпустил ворот его куртки. Когда же вертухай рухнул на колени, я нанес ему по затылку повторный удар, только на сей раз каблуком. Не на того нарвался, копьеметатель хренов! Лингвист и не таких «легкоатлетов» обламывал!
А вот Охрипычу в этом бою пришлось туго. Знакомый с приемами штыкового боя, Хриплый тоже без усилий увернулся от разящего копья, однако с выбором дальнейшей тактики мой соратник прогадал. Желая обезоружить Рива, прапорщик вознамерился швырнуть горбуна через бедро и, пока тот падает, вырвать у него из рук копье – именно так Охрипыча обучали отбирать вражеские автоматы. Но Рив слишком крепко вцепился в оружие и, падая, увлек за собой худощавого прапорщика. А в партере с таким верзилой он был уже не борец.
Заработав от горбуна увесистую затрещину, Хриплый отлетел к краю моста. А пока он приходил в себя, Рив вскочил на ноги и бросился добивать противника. Но вместо этого получил между лопаток копье своего товарища, брошенное мной с расстояния в три шага…
Я едва не опоздал на выручку угодившему впросак Охрипычу, надеясь поначалу лишь оглушить Рива трофейным оружием, как оглоблей. Но, поняв, что горбун доберется до прапорщика прежде, чем я вмешаюсь, размахнулся и метнул копье в цель. И пусть раньше мне доводилось делать это лишь в далеком детстве, играя в рыцарей и индейцев, кое-какие метательные навыки у меня все же остались. Острие с хрустом вонзилось Риву в спину, отчего тот прогнулся, захрипел и грохнулся ниц в шаге от Хриплого.
Веснушкина пронзительно закричала. Да и как Леночке было не испугаться, когда у нее на глазах случилась столь жестокая «мокруха». Мне и самому на миг стало дурно от того, что я совершил. Но задумываться о последствиях было некогда – вторая наша красавица все еще находилась в лапах чудовища, которое могло сделать с ней все, что угодно.
Зарядив для пущей гарантии оглушенному Гусу ботинком в скулу, я кинулся на берег, где Бик пытался укротить строптивую Банкиршу. Агата же умудрилась каким-то образом вырваться из вражеских рук и бросилась было наутек. Но резвый, как молодой гамадрил, горбун в один прыжок настиг беглянку и теперь пытался ее утихомирить. От побоев Банкиршу спасало лишь то, что она являлась для Бика уникальным экспонатом – неким разумным шатуном. В противном случае ей, как и нам, непременно досталось бы на орехи.
Следом за мной уже бежал бравый прапорщик с трофейным копьем на изготовку. Меня это немного обнадежило – не очень-то хотелось связываться с Биком в одиночку. Наше счастье, что Гус и Рив оказались чересчур самонадеянны, за что и поплатились. Однако теперь, когда заводила этой банды понял, что мы не лыком шиты, нам следовало готовиться к отчаянному сопротивлению.
Вот ведь как порой бывает: едешь себе в какой-нибудь заштатный городишко стрясти должок с местного барыги и не ведаешь, что через сутки тебе придется участвовать в охоте на настоящих монстров…
Увидев нас, Бик выпучил и без того огромные глазищи, придавил пленницу ногой к земле и шустро выхватил из-за пазухи складное копье. Но когда оно оказалось у горбуна в руке, тому в лицо уже смотрел ствол моего «зиг-зауэра».
– Бросай пику! – гаркнул я, стараясь отчетливо выкрикивать каждое слово. По опыту общения с этими горбунами было очевидно, что у них серьезные проблемы со слухом. – Бросай, тебе говорят!
– Мы ошиблись: они и впрямь все разумные, – проговорил Бик. – Шесть разумных шатунов! В Карантинной Зоне! Какой ужас!
И замахнулся копьем. Чего он хотел – метнуть оружие в нас или прикончить пленницу, – я выяснять не собирался. Расстояние до врага было небольшое, и ничто не загораживало мне цель. Я всадил Бику пулю в глаз с первого же выстрела. Она снесла горбуну полчерепа, и моя вторая жертва завалилась навзничь подле Банкирши. К раскрасневшемуся от борьбы лицу Агаты прилипли ошметки вражеского мозга, но она этого даже не заметила. Шустро вскочив с земли, Банкирша в испуге кинулась прочь от трупа, словно он должен был вот-вот взорваться.
Прапорщик отбросил копье и поспешно изловил Агату за руку – ослепленная страхом женщина могла ненароком сорваться с обрыва в ров.
– Стоять, не дергаться! – осадил Охрипыч «терминаторшу», которая в данный момент не отдавала отчета своим действиям. Агата начала было брыкаться, но быстро сообразила-таки, кто ее держит, после чего угомонилась.
– Эй, сюда! Сюда, скорее! Спасите!..
Не успел я прийти в себя после очередного убийства, как вновь несся сломя голову на зов о помощи. Кричали на мосту, причем теперь Леночке вторили ее старый и молодой опекуны. «Рехнуться можно, – мелькнуло у меня в мыслях. – Столько крови за одно утро… Да когда же это закончится!»…
Новую панику навел Гус. Он на удивление быстро пришел в себя, несмотря на то, что его голова выдержала несколько нокаутирующих ударов подряд. Когда я взбежал на мост, горбун уже стоял на ногах, выдирал копье из спины поверженного товарища и не сводил остервенелого взгляда с Веснушкиной, дяди Пантелея и Тумакова. Как и в прошлый раз, Паша самоотверженно прикрывал собой Леночку, а Иваныч не менее самоотверженно защищал их обоих. Гус мог при желании легко насадить всю троицу на одно копье, как перепелов – на вертел.
Я не стал стрелять – побоялся, что впопыхах зацеплю кого-нибудь из спутников, – поэтому, как бежал, так и врезал с ходу каблуком в спину горбуна.
Гус поздно догадался, кого из «шатунов» ему следует опасаться в первую очередь. А когда догадался, то уже летел с моста во мрак с воплем, в котором было столько отчаяния, что у меня мурашки побежали по коже. Горбун не издал ни звука даже тогда, когда я пинал его по почкам. Похоже, теперь в удаляющемся вопле врага вырвалась наружу вся его боль – и пережитая, и та, что еще ожидала Гуса во мраке пропасти…
Ну и подфартило мне сегодня, думал я, переводя дух и глядя вслед канувшей в провале моей третьей жертве. Если налетчики состояли в какой-нибудь местной организованной преступной группировке, то-то развеселая жизнь грозила настать для меня со дня на день. Пристрелил я в поезде Рипа или все-таки нет, еще неизвестно, но насчет гибели банды горбатых можно было не сомневаться.
Впрочем, предсмертный полет Гуса подкинул мне весьма недурную идею, как избавиться от тел. Конечно, было бы нелишне избавиться заодно и от свидетелей… Ну нет, это, пожалуй, чересчур! Мыслимое ли дело: убить пятерых человек, чтобы они не рассказали никому, как я убил троих мерзавцев, которых пришлось прикончить, спасая жизни этим пятерым…
Прямо театр абсурда какой-то! Я что, по-вашему, вконец спятил?.. Да вроде бы нет. Ну а раз нет, значит, нечего даже думать о том, чтобы поднять руку на моих товарищей по несчастью…
И какой только вздор не втемяшится в разгоряченную голову!..

Несмотря на наш с прапорщиком «паевой» вклад в борьбу с кучкой горбатых отморозков, моя и без того сомнительная репутация стала с той поры еще сомнительней. Охрипыч, Свинг, Банкирша, Леночка и дядя Пантелей словно прочли мои шальные мысли, в которых я избавлялся от товарищей как от опасных свидетелей, после чего и стали чураться меня как кровожадного маньяка…
Нет, конечно, никто из них на самом деле телепатом не являлся (или, по крайней мере, не признавался в этом) и не мог ни прочесть, ни даже угадать мои мысли. К тому же я изгнал их из головы сразу, как отошел от края моста. Причина возникшей между мной и спутниками неприязни крылась в другом.
Пока они с жаром обсуждали на берегу очередное происшествие – особо неистовствовали, естественно, Банкирша и Охрипыч, коим в этой драке досталось больше всех, – я надел перчатки и начал методично уничтожать за собой улики. Само собой, что опытного криминалиста мои уловки не провели бы. Но путешественники, которые могли пройти здесь после нас, вряд ли заподозрили бы, что на мосту случилось тройное убийство. Вдобавок на руку мне играло и то, что из мертвецов, как и в случае с Рипом, тоже не вытекло ни капли крови. Это косвенно подтверждало мои догадки о внеземном происхождении странных агрессивных горбунов.
Я педантично соскреб с земли кусочки черепа и мозга Бика и внимательно изучил их. Кость как кость, а вот бескровная плоть хоть и имела нормальный «человеческий» цвет, на ощупь напоминала хорошо отжатую губку – влажную, но мокрых следов почти не оставляющую. Занятно. Так с кем же я все-таки, черт побери, столкнулся?
Оружие инопланетян выглядело предельно просто и походило на спортивные копья – подобие гигантских игл, без каких-либо технических наворотов. Правда, с одним «но»: я своими глазами видел, как копья без труда помещались у врагов за пазухой. Каким образом раскладывались эти, на вид примитивные, словно лом, орудия, было абсолютно необъяснимо. Брать их с собой являлось бессмысленным и даже опасным. Вдруг нам навстречу попадется другая, менее агрессивная группа горбунов, с которой можно будет разойтись по-мирному? Попробуй-ка сделай это, держа в руках трофейное оружие на боевом взводе.
Мне посчастливилось отыскать даже пулю, что разнесла голову Бику. Сплющенный свинцовый комочек застрял в толстой коре ближайшей сосны. Выколупав его, я не стал выбрасывать эту улику в пропасть, а сунул пулю в карман, намереваясь избавиться от нее подальше отсюда.
– Что это вы делаете, Глеб Матвеевич? – всплеснула руками Леночка, заметив, как я за ноги волоку тело Бика к мосту. Судя по подслушанному мной краем уха разговору, товарищи уже собрались выразить мне коллективную благодарность. Однако при виде того, чем я занимаюсь, они вмиг прикусили языки и уставились на меня с искренним изумлением.
– Избавляю вас и себя от ненужных проблем в будущем, – ответил я, продолжая буксировать, надо заметить, отнюдь не легкий труп. Помогать мне, естественно, никто и не подумал. По инициативе Агаты наша подвергшаяся нападению компания решила написать по пути в город заявление в милицию. Мое же откровенно противоправное заметание следов шло вразрез с планами товарищей и оттого вызвало общее неодобрение. Правда, только словесное. Препятствовать мне чинить беззаконие силой желающих не отыскалось. Как, впрочем, и открыто скандалить – совесть у этих людей все-таки была.
Качая головами и охая, спутники с угрюмыми минами пронаблюдали, как я сталкиваю в провал трупы и швыряю во мрак трофейные копья. Что ни говори, тяжко избавляться от мертвецов в компании законопослушных граждан, чьи укоризненные взоры, того и гляди, пробудят твою давным-давно спящую в анабиозе совесть. А она и так в последнее время что-то слишком часто стала ворочаться. Как бы и впрямь не проснулась, мерзавка. Только сейчас мне ее не хватало, в нагрузку к высокоморальным попутчикам!
– Поверьте, так будет лучше для всех нас, – заявил я товарищам в свое оправдание. И чего расшаркиваюсь, спрашивается? Рыкнул бы на них, и дело с концом… – Забудьте о милиции – к чему нам эти лишние разбирательства? Будто с поездом проблем недостаточно. Ублюдки сами нарывались, вот и допрыгались. И вам я настоятельно советую держать язык за зубами. Это вовсе не угроза, а обычная дружеская рекомендация. Давайте сделаем так, чтобы все, что тут произошло, осталось нашей маленькой общей тайной. Идет?
В ответ – лишь угрюмое молчание. Да, чую, хлебну я с вами горя, господа. В такой ситуации и один свидетель – помеха. А столько, сколько их у меня, – это уже пятикратный форс-мажор. И потому, если все же выберусь из этой заварухи чистеньким, буду считать, что выиграл в своей лотерее-жизни настоящий джек-пот.
– Похоже, вы знаете что-то такое, о чем мы не догадываемся, – многозначительно прищурившись, заявила Банкирша. Я еще в поезде понял, что за этой хитрой бестией нужен глаз да глаз. Судя по ее настороженному ко мне отношению (на прочих наших попутчиков Агата посматривала с нескрываемой снисходительностью), она думала обо мне точно так же.
Мы с Банкиршей были двумя матерыми хищниками в одной стае. Мы почти открыто презирали друг друга, скалили зубы по поводу и без, однако в драку упорно не вступали. Каждый из нас опасался вовсе не клыков соперника. Просто мы знали, что, когда наступит время охоты, нам волей-неволей придется действовать сообща, в одной команде. Поддержание этого пусть худого, но мира являлось для нас необходимым условием общей победы. Поэтому мы и сохраняли между собой взаимовыгодный паритет, поскольку оба терпеть не могли проигрывать.
– Если и знаю, то ненамного больше вашего, – уклончиво ответил я, после чего все же слегка приоткрыл карты: – Мне уже приходилось сталкиваться с этими людьми. Прошлая наша встреча завершилась не лучшим образом.
– Случайно не у меня ли в вагоне вы с ними дрались? – полюбопытствовал дядя Пантелей, который быстро сопоставил факты и связал концы с концами.
– Это что, перекрестный допрос? – буркнул я, но, поскольку ругаться с Иванычем мне не хотелось, предпочел признаться: – Да, дядя Пантелей, тот исчезнувший человек действительно был похож на этих троих. И он тоже пытался меня убить.
– Не иначе, браток, у тебя с ними какие-то счеты, – включился в дознание прапорщик. – И, судя по всему, крупные.
– Не понимаю, о чем ты, Охрипыч, – изобразил я недоумение. – Если у них и есть с кем-то из нас счеты, то явно не со мной. – Я кивнул на Банкиршу: – Это с Агатой горбатые хотели потолковать по душам, а от меня, тебя и остальных собирались избавиться. Может быть, в поезде эти уроды просто не в то купе заглянули?
Банкирша отреагировала на мое вопиющее и полностью надуманное обвинение весьма бурно. Обозвав горбунов извращенцами, а меня «по старой дружбе» – всего лишь бессовестным человеком, Агата разгромила мою лживую, но не лишенную логики теорию на корню. Контрдоводы у «терминаторши» были железные. Она крыла тем, что я здесь – единственный, кто заинтересован в избавлении от улик. А вот Агата и прочие намеревались поступить согласно букве закона и подключить к расследованию этого преступления местные органы правопорядка.
– Не удивлюсь, если выяснится, что вы, Глеб, причастны еще и к крушению поезда! – заявила Банкирша напоследок. Метко и безапелляционно, словно вогнала гвоздь в крышку моего гроба. И никакого тебе спасибо за помощь. Вот и спасай после этого благородных дам из лап извращенцев! Так и чесался язык заявить в ответ: «Не по понятиям ведете себя, милочка, ой, не по понятиям…»
Оскорбительный выпад Банкирши запал в душу не только мне, но и остальным. Теперь на меня смотрели чуть ли не как на вражеского пособника и виновника постигших нас бед. Даже дядя Пантелей угодил под груз этих сомнений и не мог скрыть свое ко мне подозрительное отношение. Разве что Охрипыч все же поблагодарил меня за то, что я успел вовремя проткнуть его несостоявшегося убийцу копьем. Но и Хриплый выразил мне признательность с оглядкой на остальных – очевидно, беспокоился, что спутники вдруг решат, будто прапорщик надумал вступить в сговор с недобропорядочным гражданином Свекольниковым.
«Да и клал я на всех вас с прибором! – раздраженно подумал я, дистанцировавшись от этого неблагодарного сообщества. – Доберемся до города, и поминайте, как звали. В конце концов, нам с вами детей не крестить. А решите сделать меня козлом отпущения, так это еще постараться надо. Уйду в «несознанку», найму адвоката, и тогда попробуйте припереть Лингвиста к стенке за отсутствием прямых доказательств его вины. Ишь чего удумали: поезд на меня повесить! Не выгорит!..»
Впрочем, если по совести, то насчет поезда Агата явно была права – к аварии на железной дороге Лингвист имел непосредственное отношение. Я искренне надеялся, что в передней части поврежденного вагона – где бы тот сейчас ни находился – тоже обошлось без жертв, а сам поезд не сошел с рельсов. Заносить в список собственных грехов такой ощутимый довесок мне не хотелось.
В тот момент я и не ведал, что на мне уже висит столь чудовищный грех, в сравнении с которым крушение поезда выглядело как поджог скворечника рядом с Хиросимой и Нагасаки, вместе взятыми…

Глава 5

Что бы вы сделали, если бы в одно прекрасное утро проснулись и обнаружили у себя за окном не привычный земной пейзаж, а например, лунный или марсианский? Небось долго терли бы глаза и щипали себя за чувствительные места, надеясь побыстрее проснуться и возвратиться в привычную реальность. И каков последовал бы вывод, когда бы выяснилось, что все эти самоистязания вам не помогают?
На наше счастье, мы успели морально подготовиться к новым чудесам, а к старым в некотором смысле даже привыкнуть. За всех своих спутников, конечно, не поручусь, но, по крайней мере, когда настала пора нам снова удивляться, никто из нас не впал в столбняк или истерику. Очередной фортель судьбы был воспринят нами почти с олимпийским спокойствием, и даже самые экспрессивные члены нашей компании сумели сдержать эмоции. Лишь прапорщик изрек дежурный комментарий, помянув всуе чью-то мать.
Чью конкретно, он не уточнил. Поэтому я решил, что Охрипыч адресовал ругательство не кому-либо из нас, а озеру, на берег которого мы только что вышли. Оно серебристой гладью раскинулось до самого горизонта и не походило ни на одно из известных мне озер. А тем более морей, ибо где это видано, чтобы на морях не было волн, даже небольших. Как, впрочем, и на любых других подобных водоемах.
Вместо волн, что при любой погоде должны были накатывать на берега этого огромного озера, по его поверхности носилась лишь мелкая хаотическая рябь. Чем она была вызвана, неизвестно – ветра мы до сих пор так и не ощущали. Но самым непривычным явилось полное отсутствие даже мало-мальского прибоя, который непременно оживил бы своим плеском здешний безмолвный пейзаж. Озерные воды – с виду обычной консистенции жидкость, вовсе не густой кисель – замерли у берега без малейшего движения. Это действительно была гладь, и если бы не рябь, поверхность воды и вовсе выглядела бы ровной, как зеркало. Не иначе, местный Нептун страдал дистрофией и был не в силах встряхнуть широкий полог своего обиталища.
Наши небольшие запасы питья иссякли еще в пути, и потому все мы дружно потянулись к воде. Подозрения насчет нарушенной экологии озера не оправдались. Вода оказалась самая что ни на есть обычная: пресная, холодная и кристально чистая. В общем, именно то, что и требовалось разморенным усталостью путникам. А волны… Да черт с ними, с волнами. В конце концов, ведь не ими мы пришли сюда любоваться. Отсутствие волн, чаек и парусов на горизонте могло разочаровать разве только чью-нибудь возвышенную поэтическую натуру. Если среди нас и присутствовали поэты, после пережитых злоключений им было вовсе не до романтики.
– А это типа и есть город? – спросил студент, обессиленно плюхнувшись на прибрежный песок и указав на утес, который находился по левую руку от нас. Выпирающий в озеро участок суши напоминал по форме гигантский корабельный нос, на котором могло бы разместиться два футбольных поля. Место было довольно экзотическим, поэтому неудивительно, что оно не пустовало. На оконечности мыса, над самым обрывом, возвышалось большое здание. Его остроугольный контур в точности повторял контур утеса, от чего строение походило на знаменитый нью-йоркский «Утюг». Мне не доводилось видеть эту старейшую американскую высотку наяву, но я полагал, что размеры нашего «утюга» приблизительно такие же, как у его прототипа.
Кроме габаритов и формы, больше ничего общего у этих сооружений не было. В обнаруженном нами на пустынном берегу здании имелся всего один ряд сводчатых окон. Зато все они были просто огромными и опоясывали по периметру верхнюю четверть «утюга». А между окнами и фундаментом проходила сплошная стена, выложенная, как и оконные простенки, из тщательно подогнанных друг к другу тяжеленных – явно не меньше тонны каждый! – гладко отесанных булыжников.
Экзотический строительный материал придавал постройке ярко выраженный помпезно-монументальный вид. Наверняка она входила в число здешних архитектурных достопримечательностей. Но не Калиногорского края, это точно. Я был уверен, что знаю все более-менее знаменитые краевые памятники старинного зодчества. Об этом уникальном циклопическом сооружении ни я, ни мои спутники никогда не слышали.
Несомненно, перед нами находилось то самое здание, верхушку которого я разглядел с холма, когда пытался настроить мобильную связь. И, как уже выяснилось, других домов – ни больших, ни маленьких – поблизости не наблюдалось. Огромные окна-витражи «утюга» были не застеклены, а вокруг него отсутствовали все признаки цивилизации. Здание пустовало, что было заметно еще издали. Мы прошагали порядка пятнадцати километров, выдержали сражение со здешними бандитами, и, выходит, все это оказалось напрасно? В какую сторону двигаться теперь, мы не имели ни малейшего понятия.
– Если внутри этого дома есть лестница на крышу, надо забраться наверх и сориентироваться, куда идти дальше, – высказал прапорщик конструктивную идею. Я хотел раньше его предложить то же самое, но промолчал, поскольку в последние часы со мной все равно никто не разговаривал. Никакой открытой размолвки с товарищами у меня вроде бы не случилось. Но после истории с уничтожением улик и данной мной свидетелям рекомендации помалкивать спутники начали меня сторониться. Поэтому я тоже не стремился навязываться им в друзья, хотя их отчуждение вполне понимал и не обижался.
Утолив жажду и ополоснув прохладной водой разгоряченные физиономии, мы подобрали манатки и потопали к крепости; именно так я стал называть это неприступное сооружение. Подойти к «утюгу» можно было только с одного направления. В выходящей на берег широкой «корме» здания имелись решетчатые ворота. Довольно-таки небольшие – в них с трудом проехал бы малогабаритный грузовик – и почему-то не оборудованные даже символическим запором, но тем не менее тщательно очищенные от ржавчины. К воротам не вело ни дороги, ни тропинки. Крепость явно не была включена в экскурсионные маршруты местных краеведческих музеев и не посещалась уже довольно давно.
– Небось охламоны-туристы вроде нашего студента все внутри позагадили, – предположил прапорщик, распахивая ворота – тугие, но не издавшие ни одного скрипа. – Хотя сдается мне, последние пару лет это место не пользуется особой популярностью. С чего бы это вдруг? Уж больно ландшафты здесь пригожие.
– Зря вы, Архип Семенович, так плохо о Паше отзываетесь, – вступилась за своего верного поклонника Леночка. От ее неожиданного внимания Тумаков прямо-таки просиял и наградил Охрипыча победоносным взглядом. – Неужели у вас у самого детей нет?
– Как так нет? Очень даже есть, – ответил Хриплый, обтирая ладони о штаны. Непонятно, где он успел запачкаться, – ворота выглядели будто только что с реставрации. – Двое. Ваши ровесники, кстати: сыну Валерке – двадцать, а дочери Евдокии на днях семнадцать исполнится. Вот только попробовали бы они у меня озеленением своих волос заняться – вмиг засранцам лохмы поотстригал бы!
– Несчастные ребята, – искренне посочувствовал Паша молодому поколению Хриплых. – Такой облом с отцом! Вы их, поди, Архип Семенович, за любую мелкую провинность строевым шагом по дому ходить заставляете. Или порку устраиваете.
– Строевую подготовку в квартире проводить нельзя – внизу как-никак соседи живут, – заметил прапорщик. – Порка – тоже не дело. Меня вон в детстве ремнем чуть ли не ежедневно пороли, а за ум я только к тридцати годам взялся. А вот отжимаются от пола проказники у меня регулярно.
– Даже Евдокия? – ужаснулась Веснушкина. Похоже, отцовский ремень относился ею к разряду более мягких телесных наказаний.
– Даже Дуся! – категорично заявил Охрипыч. – А что? Отжимание, замечу я вам, самый эффективный вид дисциплинарного взыскания. Двойной эффект! Во-первых, дает прочувствовать тяжесть вины не хуже порки, а во-вторых, еще и мускулатуру развивает. Моя Дуся, к слову, чемпионка микрорайона по армрестлингу среди школьников! Могу поспорить, что тебя, студент, она на руках за пару секунд поборет.
– Видать, хулиганистая была девчонка, ваша Евдокия Архиповна, раз все детство только и делала, что трицепсы качала, – вынес умозаключение Тумаков. – Как хорошо, что у нас в роду военных не было.
– Ты бы не зубоскалил, Павел Батькович, а мотал на ус, что тебе старшие советуют, – пожурил Охрипыч Свинга. – Вот хлебнешь лиха со своими детишками, попомнишь тогда мои слова… Эй, есть тут живая душа?! Если да, отзовись, будь добра!..
Окрик прапорщика предназначался для туристов, которые могли в данный момент находиться в крепости. Хотя, на самом деле, вряд ли здесь обнаружилась бы другая группа посетителей. Звенящая тишина, что воцарялась вокруг нас всегда, как мы прекращали разговор, явственно указывала на необитаемость здешних краев. Не сказать еще хуже – аномальной зоны. Я все надеялся, что, когда на часах наступит время рассвета, солнце взойдет-таки на небосклон и все вернется на свои места. Но стрелки уже подобрались к десяти, а компьютерный сбой в божественной канцелярии так до сих пор и не был устранен. И чем дальше, тем меньше во мне оставалось уверенности, что Создатель вообще принимает на сей счет какие-либо меры.
А может, Господь учинил весь этот спектакль специально ради нас? Решил со скуки развлечься и понаблюдать, как стайка белых мышек ищет выход из лабиринта, пытаясь унюхать, откуда доносится запах сыра. Каков, однако, шутник! Взял бы лучше и довел наконец до ума свое главное творение, сварганенное Господом в рекордный шестидневный срок. Или избавил в кои-то веки человечество, например, от болезней и войн. Чем не занятие для воистину всемогущего Творца? Но нет, он, как и раньше, выбирал для себя другие, менее обременительные дела. Не по этой ли причине миллионы молитв год от года так и остаются без ответа?..

Больше всего мы опасались, что нам придется долго шастать в кромешной темноте по этажам крепости, разыскивая межэтажные переходы и лестницы. Но оказалось, что внутреннее устройство «утюга» сродни обычному храму. То есть изнутри он представлял собой единое помещение, только в отличие от изысканных храмовых росписей стены крепости были такие же серые и мрачные, как снаружи.
Благодаря огромным окнам бледного уличного света нам вполне хватило на то, чтобы еще с порога осмотреть просторный зал целиком. Из-за специфической формы здания я ощутил себя в нем словно клоп – внутри старинного пустотелого утюга, который нагревался от засыпаемых в него печных углей; таким допотопным утюгом когда-то пользовалась моя не доверявшая электричеству прабабка. Весьма неуютное состояние. Мне все чудилось, что вот-вот в недрах стен загудит какой-нибудь коварный механизм и они начнут сходиться, чтобы растереть нас – незваных гостей – в порошок.
Зря Охрипыч ворчал: в крепости мы обнаружили такой же идеальный порядок, какой бывает по утрам на Красной площади в Москве. Каменные плиты пола были состыкованы столь же идеально, как булыжники в стенах, и сияли чуть ли не девственной чистотой. Похоже, мертвый штиль держался в этих краях постоянно, а иначе тут давно все запорошило бы песком через огромные окна, даже несмотря на регулярную уборку.
Чтобы выбраться на плоскую крепостную крышу, нам следовало сначала подняться по лестнице на карниз, который опоясывал здание изнутри, аккурат под окнами. Разгуливать по этому выступу было довольно рискованно. Он имел в ширину чуть более метра и был начисто лишен перил, как и тот странный мост, на котором мы столкнулись с горбунами. Я затруднялся сказать, с какой высоты мне предстояло падать на камни в случае неудачного восхождения. Зато абсолютно точно знал – второго шанса подняться на крышу после такого падения у меня уже не будет.
Впрочем, никто и не вынуждал нас устраивать самоубийственные прогулки возле окон. Лаз на крышу располагался в шаге от того места, где лестница выходила на карниз. Даже Леночка и дядя Пантелей изъявили желание взглянуть на мир со смотровой площадки крепости. Всех нас терзало любопытство, что же находится на другом берегу озера. Мы были уверены, что такой чересчур спокойный водоем вряд ли окажется безбрежным.
Лестница тоже не имела перил – надо заметить, весьма странная здешняя традиция, – но она была гораздо шире карниза и проходила впритык к стене, отчего подъем дался нам хоть и с трудом, но без особого страха. Все, кроме нас с Банкиршей, поднимались налегке, побросав вещи прямо на ступеньках. Я и Агата не рискнули оставлять нашу компактную поклажу и предпочли захватить ее с собой. Я сказал спутникам, что в кейсе – важные служебные документы, за сохранность которых директор «Эспадона» Глеб Свекольников отвечает головой, а мнительная Банкирша просто перестраховывалась. Наверное, будь у нее такой же чемодан, как у певицы, Агата не поленилась бы затащить на верхотуру и его, лишь бы только не бросать свое добро без присмотра.
Маленькая загвоздка возникла при переходе с лестницы к ведущему на крышу лазу. То, что снизу казалось плевым делом, на высоте воспринималось совсем по-другому. Стоило только Леночке и Банкирше бросить мимолетный взгляд с карниза вниз – чего, кстати, прапорщик загодя настоятельно попросил женщин не делать, – как они вмиг побледнели и замерли в нерешительности. А ничем не огороженные оконные провалы лишь усилили страх высоты и заставили колени наших спутниц предательски задрожать.
Проблема разрешилась довольно просто. Охрипыч встал возле лаза, ведущего в узкий колодец со стремянкой, и, взяв женщин за руки, помог тем по очереди преодолеть опасный участок пути. Дяде Пантелею, Тумакову и мне такая помощь не требовалось, хотя было заметно, что Иваныч и студент тоже слегка нервничают.
На крыше крепости также царило безветрие. В нашем положении это оказалось очень удобно. Мы могли без опаски подходить к краю смотровой площадки – тоже, естественно, лишенной перил! – и с комфортом любоваться окружающим пейзажем.
Высота и впрямь производила впечатление. Вот только жаль, что смотреть отсюда было абсолютно не на что. Ту же самую картину мы четверть часа назад наблюдали и с берега: лесистые холмы и серебристая озерная гладь – такие же безжизненные, как и прежде. Только теперь холмы простирались перед нами на куда большее расстояние, равно как и озеро стало огромнее чуть ли не на порядок. Наш кругозор ощутимо расширился, но толку от этого не было. Противоположный берег продолжал оставаться невидимым и недостижимым, а на нашем берегу ничего, кроме опостылевших холмов, не наблюдалось. Все это нагнетало на нас уныние, от которого только и оставалось, что броситься в озеро. К счастью, настроение в нашем коллективе было пока далеко от суицидального.
Выбор дальнейшего маршрута разнообразием не блистал. За неимением водного транспорта и карты приходилось решать, в какую из двух сторон направиться: вправо или влево по берегу. Рациональнее всего было, конечно, разбиться на две группы – в таком случае наши шансы на успех возрастали. Правда, угроза столкновения с «копейщиками» при этом тоже увеличивалась. Но даже останься мы в одной команде, вряд ли нам удалось бы отбиться от группы количеством более четырех-пяти горбунов. У меня в наличии имелось лишь полтора магазина патронов. Устрой враги облаву по всем правилам и во всеоружии – я был уверен, что во второй раз горбатые на рожон не попрут и возьмут с собой что-нибудь поэффективнее копий, – и нас уничтожат за считаные секунды. Единственным нашим спасением являлся скорейший поиск населенного пункта, где можно было укрыться от рыскающих по пустошам банд. Та наша группа, которая достигнет убежища первой, потребует выслать за остальными товарищами спасательный вертолет или внедорожник. Поэтому, во избежание долгих поисков, никто из нас не должен был отходить от берега дальше чем на километр.
Идея с расширением области поиска была принята единогласно, после чего для меня настал, можно сказать, момент истины. Кандидатуры лидеров групп даже не обсуждались: Хриплый и я. А уж остальным четверым предстояло выбирать, к кому из нас примкнуть. Я резонно предположил, что со мной пойдут студент и певичка. После произошедшей на мосту моей размолвки с товарищами Паша и Леночка оставались единственные, кто не посматривал на меня откровенной букой. Просто Веснушкина не являлась скандалисткой по природе, а Тумаков ни на кого, кроме Леночки, и смотреть не хотел, даже начни я расхаживать перед ними на голове.
Но все вышло с точностью до наоборот. Первой право выбора получила Агата. Каково же было мое изумление, когда эта стервозная дамочка без колебаний затесалась ко мне команду! И не успел я отойти от удивления, как под мое начало прибыл второй доброволец – дядя Пантелей.
Вот те на, только и подумал я… Хотя, если разобраться, в выборе этих двоих прослеживалась определенная логика. Банкирша, как женщина хитрая и осторожная, решила держаться поближе к моему пистолету, а заботливый Иваныч, судя по всему, желал оградить молодежь от дурного влияния пьяницы и дебошира, то бишь меня.
У Веснушкиной и Тумакова не оставалось выбора, кроме как поступить под командование Охрипыча, который, судя по всему, оказался не в восторге от такого расклада. «Батя» и «термоядерная баба» импонировали прапорщику больше, чем зеленый (во всех смыслах) студент и робкая красотка. Я же воспрянул духом, потому что моя команда так или иначе была более неприхотливой и не требовала постоянной опеки. Впрочем, прапорщик не обиделся: никто моих «буржуев» ко мне в компанию силком не загонял, и все было решено по-честному.
Перед тем как расстаться и разбрестись по берегу в разные стороны, мы решили прямо здесь, на крыше крепости, устроить прощальный завтрак из великодушно выделенных нам Агатой родительских гостинцев. Чисто символический перекус, потому что прихваченной из поезда провизии все равно не хватило бы надолго, а сколько нам еще предстояло скитаться по этим холмам, было известно одному Всевышнему. Банкирше пришлось поделиться провиантом с командой Хриплого, поскольку им в этом плане было совсем туго. Во вместительном багаже Леночки для еды места не нашлось, а в сумках студента из продуктов болталась только пара банок пива. Про прапорщика и вовсе нечего было говорить: у него в карманах отыскалась лишь горстка семечек.
Однако не успели мы сгрызть по соленому огурчику, которые мама Банкирши, надо отдать ей должное, консервировала великолепно («Под такой бы закусон, да по стопарику!» – мечтательно вздохнул Хриплый, отведав прощальную трапезу), как вокруг опять начало твориться что-то неладное. Пол под ногами задрожал, будто у стен крепости проходил груженый поезд-товарняк. Мы вскочили на ноги и бросились к краю площадки, желая узнать, что же там случилось внизу.
Но у ворот ничего не происходило. Как и у подножия утеса, хотя «утюг» продолжал содрогаться от фундамента до крыши. Вряд ли это разыгралось стихийное землетрясение: во-первых, колебания были слишком слабые и частые, а во-вторых, ряби на воде не прибавилось, хотя при подземных толчках озеро наверняка пришло бы в волнение. Значит, что-то вибрировало непосредственно в самой крепости. Но что там могло двигаться? Уж не лестница ли ненароком обвалилась?
– Посидите пока здесь, – приказал я забеспокоившимся об оставленных внизу вещах «буржуям», а прапорщика поманил за собой: – Пойдем, Охрипыч, глянем, что почем…
Теперь Хриплый тоже был при оружии. Угодив волею судьбы в команду к прапорщику, Тумаков сразу же решил подмаслить сурового наставника и выделил ему напрокат добротный туристический нож, который Паша достал из сумки и носил в кармане толстовки после стычки на мосту; «Дедушка подарил» – так пояснил студент наличие у него в багаже холодного оружия. Охрипыч инициативу подчиненного одобрил, поблагодарил за оказанное доверие и, прицепив ножны к поясному ремню, стал полностью соответствовать статусу командира.
Оставив кейс под присмотром дяди Пантелея, я направился к люку. Охрипыч без разговоров последовал за мной. Что бы ни происходило внизу, сейчас мы занимали выгодную позицию, и покидать ее было глупо. Если странные звуки издавали наши враги, то сдерживать их атаку, сидя на крыше, будет достаточно легко. Можно даже не тратить боеприпасы – знай лупи этих Гусов-Биков по головам по мере их появления в узеньком лестничном колодце. Разумеется, при условии, что по наши души опять явятся копейщики, а не вооруженные до зубов спецназовцы с группами огневой и воздушной поддержки. Прапорщик тоже не хотел раньше времени покидать стратегическую высоту и мою инициативу провести разведку оценил как очень своевременную.
Мы спустились по стремянке, покинули колодец и, прислонившись спинами к простенку, расселись на узком карнизе. Дальше спускаться не было смысла – отсюда огромный зал просматривался как на ладони.
Внизу и впрямь творилось нечто прелюбопытное. Грохот и вибрация исходили от каменных плит пола, но не всех, а только тех, что были расположены в центре зала. По неизвестной причине они вдруг встали на ребро и начали походить на раскрытые жалюзи. Вдобавок вздыбившиеся плиты еще и сдвигались от центра к стенам, открывая нашему взору то, что таилось под полом.
А там находился квадратный и довольно широкий – размером с приличный бассейн – вход в вертикальный колодец, чьи стены были выложены из чего-то блестящего: то ли кварца, то ли стекла. Глубину колодца определить не удалось. Не исключено, что он, подобно тому рву, тоже вел в непроглядный мрак. Но если ров возник у нас на пути случайно (хотя утверждать это наверняка я бы, пожалуй, не стал), то на сей раз недра этой загадочной земли разверзлись перед нами по чьей-то конкретной воле. Механизм, что ворочал плиты пола, был запущен человеческой рукой, а пульт управления каменными «жалюзи» находился, очевидно, на дне шахты.
– Не нравится мне, браток, вся эта хренотень, – поморщился Хриплый. – Может, она и не связана с нашим приходом, но все равно не по себе как-то. А еще эти гребаные вещи! – Он указал на брошенные на ступеньках чемоданы. – Так бы отсиделись по-тихому на крыше и потом сбежали, а теперь придется молиться, чтобы хозяева зенки свои вверх не пялили.
– Думаешь, в колодце горбуны прячутся? – спросил я.
– Больше некому, – уверенно заявил прапорщик. – Сдается мне, та обкуренная троица собиралась именно сюда Агату Юрьевну доставить. Наверное, мы сунулись на территорию какого-нибудь наркокартеля, а тут у них фабрика по производству наркотиков или схрон. Сам посуди, браток: земли вокруг дикие – ни дорог, ни связи. Даже ни один самолет за все это время над нами не пролетел. Идеальное место, чтобы темные делишки проворачивать… Вот ведь влипли, а!
То, что колодец является лифтовой шахтой, мы поняли, когда из квадратной дыры на поверхность плавно выехала большая грузовая платформа. Наши худшие опасения подтвердились: из подвала на лифте прибыли пятеро горбунов, причем четверо из них держали наготове оружие – те же копья, какими размахивали перед нами головорезы Бика.
Однако эта пятерка пребывала в повышенной боеготовности не из-за нас. Как и само появление здесь горбунов явно не имело отношения к нашему вторжению. Вооруженные уроды не бросились вверх по лестнице, едва только лифт остановился, и вообще не стали заниматься нашими поисками. Зачем хозяева подземелий пожаловали на поверхность, стало понятно, как только мы присмотрелись к пятому члену их команды.
Этот горбун был безоружен, но вовсе не потому, что он являлся командиром группы или оберегаемой телохранителями важной персоной. Четверо копейщиков не оберегали, а стерегли доставленного ими из подвала человека, поскольку он являлся их подконвойным.
Заключенный в тесную клетку-паланкин, горбун сидел, скрестив ноги по-турецки, и поначалу выглядел забитым, смирившимся со своей участью арестантом. Однако, едва платформа дошла до верха и остановилась, пленник начал тут же обеспокоенно суетиться и озираться. В отличие от него конвоиры не проявляли никаких признаков волнения. Дождавшись, пока лифт остановится, они ухватились за ручки паланкина и решили было продолжить путь, но взбудораженный арестант начал яростно раскачивать клетку, тем самым мешая эскорту двигаться.
– Концептор! – закричал пленник. – Он здесь! Этого не может быть! Концептор где-то рядом! Да стойте же вы, эй!..
Конвоиры подчинились просьбе заключенного, но лишь затем, чтобы провести с ним профилактическую беседу. Подспудные методы, что использовали при этом вертухаи, являлись, мягко говоря, антигуманными. Нарушение, за которое в обычной тюрьме арестант получил бы резиновой дубинкой по ребрам, здесь каралось гораздо строже. Конвоиры просунули копья сквозь решетку и взялись с силой тыкать ими забияку в бока. Заключенный заблажил от боли, поскольку наверняка получил не меньше дюжины серьезных ранений.
От такого беспредела нас с Охрипычем передернуло, но мы продолжали отсиживаться на карнизе, боясь пошевелиться и надеясь, что нам удастся остаться незамеченными. Процессия направлялась к воротам, и не начни арестант бузить, он и живодеры-конвоиры вскоре покинули бы крепость. После чего нам оставалось лишь спуститься с крыши, похватать вещи и прокрасться вдоль стеночки к выходу…
Но то, что случилось в следующее мгновение, поставило меня перед очень нелегким выбором. И на принятие решения мне отводилось буквально несколько секунд.
Осаженный копьями арестант присмирел, однако окончательно угомониться и не подумал.
– Человек по имени Глеб! – внезапно заорал он, когда конвоиры подняли паланкин и продолжили путь к воротам. – Я знаю, что ты где-то поблизости! И если ты сейчас меня слышишь, то прошу: помоги мне освободиться! Ты поможешь мне, а я помогу тебе вернуться в твою Проекцию! Никто, кроме меня, больше не вернет тебя домой, Глеб! Скоро ты будешь пойман и отправлен следом за мной, в Беспросветную Зону! Не дай вышибалам изгнать меня из Ядра! Только так мы сможем выжить и восстановить прежний порядок! Тебе ведь хочется, чтобы все вернулось на свои места, верно? И мне тоже хочется, Глеб! Поэтому помоги мне, пока мы с тобой еще можем что-то изменить!
– Рип? – удивленно пробормотал я. Прапорщик посмотрел на меня таким взглядом, словно сейчас я подтвердил его худшие подозрения и с потрохами выдал свою двуличную сущность. А впрочем, разве в действительности это было не так?
– У тебя есть Концептор, Глеб! – не унимался арестант. Приглядевшись, я опять не сумел рассмотреть его лицо. И виной тому был вовсе не полумрак, поскольку лица конвоиров я различал без проблем. – Но ты не знаешь, для чего он нужен и как им пользоваться. Зато я знаю это! А без Концептора тебе, Глеб, никогда не вернуться назад!..
Конвоиры, или, как назвал их Рип, вышибалы, уже не реагировали на его вопли. Очевидно, по здешним правилам это уже не считалось нарушением. Что ни говори, а странные понятия о дисциплине в этой тюрьме.
Проклятый Рип! Это, конечно, могла быть коварная инсценировка, но стоило ли тогда конвоирам учинять над арестантом такую жестокую расправу? Значит, моему безликому знакомому и впрямь грозили неприятности, о которых он, помнится, заикался при нашей предыдущей встрече. Требовалось срочно решать, верить его словам или счесть их обычной провокацией. Ведь чего только не наобещаешь под угрозой смерти ради спасения своей шкуры. Однако если арестант действительно говорит правду, то нам никак не обойтись без его помощи… Разве тот невероятный способ, каким Рип меня учуял, не служил аргументом правдивости его слов?
Безликий арестант не обзывал меня шатуном. Он знал мое имя и то, что я прячу у себя в кейсе загадочный предмет. Который, следует напомнить, я намеревался вернуть Рипу при встрече. Конечно, тогда я не предполагал, что наша встреча окажется именно такой, но тем не менее она состоялась, и игнорировать ее было неразумно. В случае смерти Рипа мы ничего не выигрывали, наоборот, имели шанс проиграть очень многое. Освободив пленника, мы могли в равной степени и выиграть, и обрести на свои головы новые неприятности. Как ни крути, а второй вариант был для нас предпочтительнее.
– Не вмешивайся, браток, – обеспокоенно зашептал мне Охрипыч. Он пристально следил за моей реакцией на происходящее и потому сразу определил, что именно я задумал. – Мне, конечно, неизвестно, что за фрукт этот твой знакомый и какие у вас с ним дела. Но если ты встрянешь, боюсь, всем нам придется очень плохо. Уж прости, но это не наша разборка, и лично я не вижу смысла, чтобы рисковать, спасая одного урода от других.
– Теперь, Охрипыч, у нас с тобой просто нет выбора, – помотал я головой, доставая пистолет. – Этого человека нужно выручать, поскольку то, что он говорил, касается всех нас. Долго объяснять, но если ты мне поможешь, я непременно расскажу тебе и остальным, что случилось тогда, в поезде. Не дрейфь, никого убивать я больше не собираюсь. Попробуем взять их на испуг и договориться по-хорошему.
– А ну как не выйдет по-хорошему, что тогда? – усомнился прапорщик.
– Давай не будем пессимистами, – попросил я, вставая с карниза и направляясь к лестнице. – В конце концов, мы имеем законное право на самооборону…
– Только они, похоже, плевать хотели на наши права, – закончил Хриплый, кивнув на вышибал, но не стал отпускать меня одного и направился следом. – Ну попал ты, прапорщик, как кур в ощип. Зато теперь точно знаешь, где раки зимуют, дери их всех за ноги…

Конструктивного диалога с вышибалами опять не получилось. Но виной тому был вовсе не нацеленный на них пистолет и не предъявленный мной ультиматум. Повторилась та же история, что и на мосту, только на сей раз финал нашей встречи выдался не тот, к которому мы готовились.
Прежде чем конвоиры услыхали мой окрик и остановились, мне пришлось обратиться к ним трижды. Оказывается, повальная тугоухость, которой страдала компания Бика, была для вышибал вовсе не исключением, а нормой. Чего, кстати, не обнаружилось за Рипом. Едва он расслышал мой голос, как тут же обернулся, удостоверился, что мы спешим на помощь, и снова в возбуждении заметался по паланкину.
Повторно наказывать арестанта никто не стал – все внимание горбунов было обращено на нас. Небрежно бросив клетку, словно та вдруг обожгла им руки, конвоиры мигом выстроились плечом к плечу и ощетинились копьями.
– Шатуны! – с недоумением и страхом воскликнул один из вышибал. – Прямо возле Рефлектора! Но как им удалось прорваться через Шлюз?!
– Плохо дело, – добавил второй. – Боюсь, без уборщиков нам не справиться. Надо возвращаться в Ядро.
– Стреляй в них, Глеб! – злорадно прокричал Рип, ухватившись за прутья клетки и сотрясая ее, будто разбушевавшаяся горилла в зоопарке. – Стреляй, не медли! Иначе они убьют тебя! Ну же, Глеб, действуй!..
– Заткнись! – рявкнул я на арестанта. Его озлобленность была вполне простительна. Истыкай кто меня копьями, как Рипа, и я рассвирепел бы не на шутку. Но в настоящий момент у нас пока не было повода учинять бойню – вышибалы не кидались в драку, поэтому хотелось надеяться, у них и дальше хватит благоразумия не подставлять лбы под пули.
Держа конвоиров на мушке, я начал громко озвучивать им свои требования, которые, как чувствовал, мне придется повторять глухим копейщикам не один раз. Но едва я подобрался к самой сути вопроса, как они переглянулись и, не опуская копий, начали дружное отступление к лифту. Паланкин с арестантом так и остался стоять возле ворот. Очевидно, горбуны были твердо уверены, что мы не сумеем вскрыть замок клетки до того, как они вернутся сюда с подмогой. А то, что враги дунули именно за ней, я уже догадался с их слов.
– Не дай им уйти, Глеб! – продолжал неистовствовать пленник. – Да что с тобой такое! Пристрели вышибал, кому говорят! Быстрее! Если они вернутся, их будет в десять раз больше!
Конвоиры тем временем добежали до лифта, платформа которого поехала вниз, едва четверка ступила на нее. Кто из врагов включил подъемник, неизвестно. Ни пульта дистанционного управления, ни переговорных устройств, по которым вышибалы могли связаться с оператором подъемника, у них вроде бы не было.
Возможно, мне все же следовало воспользоваться советом Рипа. Насчет усиленного вражеского подкрепления он явно не лгал, что, впрочем, было и так понятно. Но поскольку во всем остальном я пленнику – теперь уже нашему – не доверял, значит, и слепо выполнять его приказы не собирался. Конвоиры вернутся на базу и непременно доложат, что вооруженный «шатун» проявил к ним милосердие. И если потом вдруг выяснится, что справедливость была-таки на стороне вышибал, этот благородный жест мне зачтется. А может, и нет. Все зависело от того, всплыла ли на поверхность правда о том, кто угрохал Бика, Гуса и Рива. Слишком самонадеянный поступок, скажете вы. Но разве я мог быть сейчас вообще хоть в чем-то уверенным?
Лифт увез вышибал обратно, но шахта продолжала оставаться открытой. Мы с Охрипычем осторожно приблизились к краю и посмотрели вниз. Платформа медленно опускалась все глубже и глубже, постепенно исчезая в темноте. Только этот мрак был уже настоящим, привычным нам мраком, а не тем черным маревом, что скрывало лицо Рипа и дно попавшегося нам на пути провала. Фонари в шахте не горели, поэтому определить ее глубину было нельзя. О ней знали лишь вышибалы и сидящий в клетке арестант.
– Ты допустил еще одну ошибку, человек по имени Глеб, – с укором произнес Рип. Прапорщик, который только теперь рассмотрел моего знакомого, от неожиданности даже попятился. И впрямь, как тут не испугаться, когда с тобой разговаривает человек без лица. – Но у тебя хватило благоразумия откликнуться на мое предложение. Это похвально. А теперь выпускай меня отсюда, и давай думать, как нам скрыться от армии, что скоро сюда нагрянет. И случится это, между прочим, по твоей вине, Глеб. Ты опять не послушался моего совета и опять все усложнил.
– Что у тебя с лицом, мужик? – спросил Охрипыч, продолжая держаться от паланкина на расстоянии. Я тоже решил не торопиться даровать арестанту свободу. Все равно лучшего места, чем крыша, нам для обороны не сыскать. О бегстве же не стоило и думать, поскольку скорость нашей эскадры была изрядно ограничена самым тихоходным кораблем – Пантелеем Ивановичем.
– Сейчас не время говорить об этом, человек по имени… Архип, – ответил горбун. – Поспешите, прошу вас, – враги уже близко.
– Откуда ты знаешь, как меня зовут? – изумился прапорщик.
– Опять несвоевременные вопросы! – раздраженно бросил Рип. – Хорошо, Архип, тебя устроит ответ, что я знал имена всех шести с лишним миллиардов человек в вашей Проекции?
– Чего-о-о? – выпучил глаза Охрипыч.
– Вот видишь, – хмыкнул заключенный. – А тем не менее я сказал тебе правду. Ну так что, долго мне еще внутри этой камеры торчать?
Выход был проделан в задней стенке паланкина, но когда я подошел поближе и осмотрел дверцу, то обнаружил, что никакого замка на ней нет и в помине. Клетка открывалась не сложнее кухонного шкафчика, но я опять-таки не притронулся к дверце, поскольку почуял во всем этом явный подвох.
– Ты издеваешься над нами, да? – угрожающе поинтересовался я. – Мы к тебе в лакеи не нанимались, чтобы дверцы перед вашим сиятельством распахивать! Мало того, что мы вышибал турнули, так нам еще надо тебя обхаживать, как графа?
– Ишь ты, аристократ хренов! – добавил Хриплый, убедившись, чем вызвано мое недовольство. – По мне, так куда приятнее с буржуями якшаться, чем с такими цацами.
– Вы не понимаете! – воскликнул Рип. – Если бы я действительно мог открыть камеру, то уже давно выбрался бы из нее. Но я при всем желании не могу выйти отсюда без посторонней помощи! Отриньте на миг привычную логику и вообразите, что есть в природе существа, для которых закрытая дверь и глухая стена – это одно и то же! Я отлично разбираюсь в мироустройстве многих Проекций, но, к сожалению, обязан подчиняться тем законам, по которым живу. Говоря понятным вам языком, я как будто птица: мне удалось научиться летать, но это не значит, что я перестал считаться с земным притяжением. Я могу свободно чувствовать себя и в вашей, и в других Проекциях, однако единственные двери, которые я умею открывать, – это те, которые закрыл вот этими руками.
Рип продемонстрировал нам свои ладони: узкие, с длинными узловатыми пальцами и испещренные множеством линий. Я бы ничуть не удивился, окажись на пальцах горбуна еще и присоски – слишком уж «нечеловеческими» были у него руки.
– А по-моему, мужик, ты просто гонишь, – без обиняков заявил прапорщик. – И этот твой фокус с лицом… Тоже небось какая-нибудь хитрая маска. Сегодня китайцы на своих карнавальных фабриках чего только не делают…
– Погоди, Охрипыч, – перебил я напарника. – Никакая это не маска, поверь. И тип этот вовсе не фокусник. Все гораздо сложнее, чем мы с тобой можем даже вообразить. А ты, Рип, вместо того чтобы твердить про логические заморочки, птиц и притяжение, лучше обрисуй-ка в двух словах, что за ерунда здесь творится.
– Ох уж это человечество! – Мне послышалось, что узник заскрежетал зубами от бессильной ярости. Хотя чем он там в действительности скрежетал, я, конечно, понятия не имел. – Как же вам нравится сначала все усложнить, а потом искать в собственноручно созданном хаосе рациональное зерно! Законы вашей Вселенной, которую у нас принято называть Трудным Миром, – это просто издевательство над здравым смыслом, уж не обижайтесь. Легко сказать: «в двух словах»… Объяснить устройство мироздания в двух словах я мог бы обитателям любой другой Проекции, но только не вашей. Но Рип попробует. В общем, дело обстоит так: сейчас вы уже не на своей любимой Земле. И даже не на другой планете. Вы также не в параллельном и не в виртуальном мире, не в прошлом и не в будущем, не в гипнотическом сне и не в наркотическом бреду… Считайте, что теперь вы находитесь в самом центре того образования, которое у вас принято называть Вселенной.
– Да ты, старик, и впрямь гонишь! – фыркнул я. – Неужели мы торчим прямо в открытом космосе?
– Чересчур утрированно, но для простоты восприятия сойдет и такое объяснение, – подтвердил Рип и добавил: – Отсюда, разумеется, следует вывод, что, ко всему прочему, вы еще и не люди.
– А кто же мы, по-твоему? – нахмурился «нелюдь» Хриплый.
– Для нас вы – всего лишь шатуны, – пояснил Рип. – Ну а мы для вас элементарно не существуем. Хотя, если разобраться, шатуны и чемпионы – то есть мы – существа, грубо говоря, одной крови.
– Вроде как брахманы и шудры, – кивнул я. – Высшая и низшая каста. Аристократия и быдло. Боги и навозные черви.
– Можете понимать и так, – развел руками Рип. – Только заметьте: вы сами предложили это малоприятное сравнение… В общем, дела на сегодня обстоят следующим образом. По причине пока невыясненных обстоятельств два шатуна сумели прорваться на запретную для них территорию чемпионов…
– Шестеро шатунов, – уточнил я. – Честно сказать, нас тут в три раза больше.
– Даже так?.. Ну хорошо, шестеро наглых шатунов нарушили незыблемый порядок, установленный в нашем мире с незапамятных времен. За что, естественно, чемпионы на вас очень обозлились и теперь сделают все, что угодно, лишь бы вышвырнуть интервентов из центра Вселенной на ее окраину… Вот в чем заключается ваша проблема. Пусть не в двух словах изложил, но вроде бы вполне доходчиво.
– А тебя, стало быть, признали виновным в этой халатности и тоже приговорили к ссылке на задворки?
– Ваше появление – это непредсказуемое последствие того, в чем меня обвиняют. Но суть угадана верно.
– Слушай, дядя!.. – Прапорщик в сердцах пнул по клетке, выразив таким образом свое мнение об услышанном. – Вот мы с братком тут стоим и думаем: а какого вообще хера мы тебя отбивали у этих уродов? Чтобы ты, козел, протирал нам уши своей бредятиной?..
– Тише, тише, Охрипыч. – Я положил руку на плечо разозлившегося прапорщика. – Не заводись. Может, Рип и бредит, но тогда придется признать, что у нас у всех тоже массовая галлюцинация. А коллективный бред – уже эпидемия. И пока не вернулись горбатые, давай попробуем изучить наш диагноз. – И обратился к Рипу: – Эй, жертва фэйс-контроля, а ну ответь, что за странная хреновина лежит у меня в кейсе?
– Концептор, который ты отобрал у Человека При Деле и носишь с собой, – единственная причина, по которой вы – шатуны – разгуливаете по миру чемпионов – Ядру – как у себя дома, – не стал ерепениться Рип. – Именно благодаря Концептору вы продолжаете воспринимать действительность такой, какой она была в вашем Трудном Мире. В настоящий момент Концептор для вас будто фонарь. Его свет адаптирует под человеческое восприятие чуждую вам среду чемпионов. Если этот светоч погаснет, вы станете здесь абсолютно беспомощными и беззащитными, как выброшенные на сушу рыбы. Но пока Концептор с вами, Ядро будет казаться вам привычной Проекцией, со всеми ее основными законами и принципами.
– Иными словами, с Концептором в кармане мы можем шататься по центру Вселенной, словно по Земле, и не замечать никакой разницы? – переспросил я, пытаясь вникнуть в смысл услышанного.
– Почему это «никакой»? – усмехнулся Рип. – Я упомянул лишь про основные законы и принципы. Такие, как гравитация, атмосфера, температурный режим, а также более-менее привычный облик вещей и обитателей окружающего вас мира. В общем, тот минимум, который необходим людям, чтобы ориентироваться в абсолютно чужеродном мире. Не будь с вами Концептора, вы воспринимали Ядро и себя такими, какими вы являетесь в действительности.
– И какими же? – со скептической ухмылкой полюбопытствовал прапорщик. – Червями в навозной куче?
– Тяжело сказать, – пожал плечами пленник. – Я – обитатель Ядра. Причем, как вы, наверное, уже заметили, не простой обитатель, наподобие вышибал, а адаптер – один из высших чемпионов с развитым мультипроекционным восприятием. Если я опишу, какими вижу вас в вашем истинном обличье, вам это абсолютно ни о чем не скажет. Я склонен сравнивать знакомые мне миры Проекций с миром Ядра, а не наоборот. И потому не знаю, на что похоже настоящее Ядро для шатуна, чьи рецепторы способны лишь на монопроекционное восприятие действительности. Черви в навозной куче? Не исключено. А может быть, вы ощутите себя амебами, плывущими в океане; сгустками плазмы в вакууме; энергетическими вспышками на солнечном диске; или же вовсе частью одной огромной Пустоты… Но как бы то ни было, жить в абсолютно чужеродном мире вы не сможете. Вы – люди и способны существовать лишь в своей, строго ограниченной среде. Большинство чемпионов, впрочем, тоже, поэтому доступ в Проекционный Спектр для них закрыт. Но чемпионы-адаптеры могут без проблем уживаться в реальности двух и более Проекций, поскольку наша обязанность – поддерживать порядок непосредственно в Спектре…
– А вот и неувязочка! – воскликнул я. – Если Концептор преобразует мир вокруг нас в земной, то почему чемпионы-вышибалы так вольготно себя в нем чувствуют? Ведь, по твоим словам, они должны ощущать себя на Земле так же, как мы ощущали бы себя в Ядре без Концептора?
– Ничего странного, – вовсе не смутился Рип. – Вышибалы понятия не имеют, что находятся в зоне воздействия Концептора. Они продолжают видеть Ядро и проникших в него шатунов такими, какими привыкли. Дело в том, что для создания полноценной Проекции – такой, какой был ваш Трудный Мир, – требуется, чтобы Концептор находился в поле излучения Рефлектора. Только тогда, когда между ними установлена четкая взаимосвязь, рождается Проекция – искусственный замкнутый мир, живущий по своим законам. В данный момент мы находимся вне потока излучения Рефлектора, поэтому энергетический потенциал нашего Концептора крайне низок. Этого потенциала вполне хватает на то, чтобы ограждать ваш разум от абсолютно чуждой реальности, но недостаточно, чтобы воздействовать на разум чемпионов и перенести их в условия Трудного Мира. Я же, как адаптер, способен глядеть сейчас на Ядро и вашими глазами, и чемпионскими… хотя глаз как таковых ни у шатунов, ни у нас на самом деле нет.
– То есть вышибалы не знали, что у нас есть Концептор, и думали, будто имеют дело с простыми шатунами, которые дали деру из своей Проекции?
– Совершенно верно. Теперь-то вы понимаете, каким сокровищем мы с вами обладаем? Вышибалы полагают, что вы – беспомощные дезориентированные существа, которых можно запросто взять за шкирку и вышвырнуть из Ядра. Для этих целей существует Катапульта и Шлюз, который вы непременно обязаны были пересечь по дороге сюда.
– Бездонный ров и мост со шлагбаумами, где мы схлестнулись с вышибалами? – уточнил прапорщик. – Больше нам ничего примечательного вроде бы не встретилось.
– Видимо, так, – кивнул пленник. – Ров и мост, стена и ворота, горная гряда и пещера… Да, по аналогии, Концептор должен был «нарисовать» вам нечто подобное. Когда раньше шатуны попадали в Шлюз, он блокировался и вышибалы вышвыривали из него нарушителей в Беспросветную Зону – территорию, что располагается за пределами Проекционного Спектра; этакая темная и пустынная окраина Вселенной. Излучение Рефлектора не достигает тех мест, и потому никаких Проекций там нет. Проблема беглых шатунов всегда стояла перед нами ребром, ибо края Проекции – это не физическая преграда, а всего лишь нечто вроде границы между светом и тенью. Забредая в Ядро, шатуны достигали Шлюза, и на этом их путешествие обычно заканчивалось. Как выбраться из ловушки, они элементарно не знали – ведь она находилась уже вне их Проекции и принадлежала другому миру. Но Концептор преобразил для вас Шлюз чемпионов в знакомое сооружение, и вы не только без проблем пересекли ров, но еще и разделались с патрулем вышибал.
– Чего там было преодолевать! – сказал Охрипыч. – Всего-то делов: подлезть под шлагбаум! Если бы не вышибалы, мы вообще там ни секунды не задержались бы.
– Вот видите! – подчеркнул Рип, подняв указательный палец. – А я на вашем месте так не сумел бы. Закрытый шлагбаум для меня – то же самое, что и закрытая дверь. И все потому, что Рип – чемпион, а не шатун из Трудного Мира. Но теперь нам надо забыть о неприязни и объединить усилия, чтобы достичь нашей общей цели. Вам ведь не терпится вернуть все на свои места, не так ли? Мне хочется этого не меньше. Но загвоздка в том, что меня и вас приговорили к Катапультированию в Беспросветную Зону, поэтому теперь нам станут чинить препятствия все, кому не лень.
– Кто конкретно? – спросил я.
– Вышибалы, уборщики, блюстители… Даже сам Пуп – наш бессменный Держатель Ядра – и тот может вмешаться, если решит, что мы представляем для него серьезную угрозу. Но с Концептором на руках у нас есть хороший шанс добиться успеха, уверяю вас.
– Ладно, с Пупом Ядра мы позже разберемся. Объясни-ка лучше, кто такие эти уборщики, – попросил я.
– Почему именно они? – задал встречный вопрос Рип. – Почему вы предпочли их великому Пупу?
– Твои вышибалы твердили, что вызовут сюда каких-то уборщиков, – ответил я. – Надо полагать, эти ребята будут покруче парней с копьями.
– Что ты сказал?! – От такого известия арестант аж подпрыгнул. Испуг его был отнюдь не наигранным. – Уборщики?! И ты только сейчас сообщаешь мне об этом?! А ну живо выпускай меня из клетки, и бежим отсюда, пока не появились эти твари!
– Не бойся, мужик, – попытался успокоить его Хриплый, который не забывал посматривать за тем, что творится в шахте. – У меня все под контролем. Как только появится лифт, я сразу свистну.
– При чем здесь лифт?! – не унимался арестант. – Да уборщикам он нужен не больше, чем вам – второй рот! Эти ребята сроду не пользовались ни лифтами, ни лестницами! Уборщики – спецкоманда, предназначенная для ликвидации крупных прорывов из Проекционного Спектра, когда обычный Шлюз не справляется с потоком рвущихся в Ядро шатунов. И если сюда прибудет хотя бы десяток уборщиков, здесь начнется такое… такое…
Словно в подтверждение слов Рипа, из шахты раздались непонятные звуки. Они и отдаленно не походили на шум движущейся платформы, скорее напоминали трепещущие на ветру флаги. Такое впечатление, что ветер дул сильный, а флагов было очень много. Пожалуй, даже больше, чем перед Генеральной Ассамблеей ООН.
– Ну вот и уборщики! – Рип обессиленно уронил руки. – Спешат изо всех сил. Теперь держитесь…

Глава 6

Путь для бегства у нас был только один – на крышу. Выпустив Рипа из клетки, мы с прапорщиком глянули напоследок в шахту и, ничего пока не высмотрев, припустили вверх по лестнице. От долгого сидения в неудобной позе ноги арестанта затекли, и потому, когда он наконец выбрался из клетки, мы успели добежать до карниза.
Рип, однако, за нами не последовал. Когда я обернулся, чтобы поторопить адаптера, выяснилось, что он уже во весь опор несется к воротам. В своем нелепом пальто и гигантских ботинках неуклюжий дылда-горбун напоминал издалека монстра доктора Франкенштейна – яркий образ, сохранившийся у меня в памяти после просмотра одной из киноверсий классики ужасов.
Кричать и звать Рипа наверх я не стал, поскольку этот мерзавец явно решил от нас слинять и спрятаться в холмах. Что ж, он своего добился: запудрил мне мозги и с нашей помощью вырвался на свободу. Теперь мы отвечали каждый сам за себя, что бы там ни твердил Рип про объединение усилий и общую цель. Сейчас она у нас и впрямь была общая – спасти свою шкуру от уборщиков. Вот только пути к ее достижению мы избрали разные. Я и мои товарищи готовились к обороне, а адаптер, очевидно, надумал переждать угрозу в безопасном месте, а затем обыскать наши растерзанные трупы и забрать нужный ему Концептор. Ну да будь что будет – авось хитрозадому Рипу не повезет и уборщики его тоже настигнут…
Между тем звуки из шахты становились все громче и отчетливей. Теперь частые аритмичные шлепки напоминали уже не трепетание флагов, а хлопанье множества крыльев. Что за мутанты эти уборщики, страшно было даже предположить, а связываться с ними и подавно не хотелось.
Разыгравшееся воображение рисовало мне летающих созданий, какие только успела породить человеческая фантазия за всю историю земной цивилизации: от египетских сфинксов до воинственных крылатых дев с картин современных художников Вальехо и Ройо. Кроме, пожалуй, ангелов – их появления из колодца я точно не ожидал. До этого мы всецело уповали на нашу стратегически выгодную позицию, но для боя с летающими тварями крепостная крыша совершенно не годилась. Но куда деваться? Наверху уборщики, скорее всего, сбросят нас со стен на камни, а внутри «утюга» мы будем с тем же успехом отправлены на дно лифтовой шахты. Куда ни кинься, везде нам светил одинаково бесславный конец…
Прапорщик покарабкался на крышу, а я ненадолго задержался, дабы взглянуть, что же такое ужасное вынырнет из колодца, – судя по звуку, стая уборщиков была на подлете. Пройдохи Рипа и след простыл. Адаптер выскочил за ворота, и куда он побежал потом, мы уже не видели.
Признаться, уборщики меня не разочаровали. Нет, это были не сфинксы и не амазонки с орлиными крыльями, а всего лишь разновидность знакомых нам здешних обитателей. Рукокрылые чемпионы – видимо, так следовало их классифицировать на основе полученных от Рипа сведений. Туловища и головы летунов были такие же, как у их пеших собратьев-вышибал, а вот конечности разительно отличались.
Вместо рук у уборщиков имелось две пары коротких – всего-то метра по полтора каждое – кожистых крыльев. Однако работали они не по-птичьи, не по-стрекозиному, а каким-то совершенно немыслимым образом: все четыре крыла уборщика выписывали в воздухе сложнейшие узоры и при этом каким-то чудом не задевали друг о друга. Судя по частоте взмахов и суммарной площади крыльев каждого уборщика – а выпорхнуло их на поверхность десятка два, не меньше, – по законам аэродинамики, эти существа вообще не должны были отрываться от земли. Однако они не только отлично держались на лету, но и не менее отлично маневрировали в воздухе. Ни дать ни взять, большие уродливые феи-трансвеститы!
Сравнение уборщиков с феями было бы простительно, если бы не их ноги. Лодыжки этих уродцев заканчивалась не ступнями и не птичьими лапами, а одним огромным кривым и острым когтем, загнутым вперед наподобие шутовского башмака. Ухватить человека этим устрашающего вида крюком было возможно лишь двумя способами: под подбородок или ребра. Вряд ли такая анатомия нижних конечностей являлась практичной, но испуг, с которым Рип воспринял известие о летящих к нам уборщиках, не давал усомниться в их охотничьих талантах. Умереть нанизанным на такие крючья было той смертью, которую я мог пожелать лишь лютым врагам.
Покинув колодец, уборщики облетели зал, убедились, что Рип на свободе и мы разбежались кто куда, после чего ринулись к окнам. Когда я выскочил на крышу, Охрипыч уже бежал к товарищам и отчаянно кричал, чтобы они быстро ретировались к лазу. В тесном лестничном колодце могло поместиться от силы три человека: обе женщины и худосочный студент. А нам с прапорщиком предстояло оборонять дядю Пантелея и остальных от стаи агрессивных и явно разумных горгулий. Сейчас мы представляли собой всего лишь мусор, который эта бригада уборщиков готовилась смести со смотровой площадки в озеро.
Летуны вырвались из крепости, будто осы из растревоженного гнезда, и стали носиться над нами, очевидно производя рекогносцировку. Наша компания во все глаза пялилась на тварей, однако пережитые за день невзгоды привили «буржуям» воинскую дисциплину, и Хриплому не пришлось повторять свой приказ. Товарищи испуганно втянули головы в плечи и рванули к лестнице. А я тем временем уже вскинул пистолет и выискивал себе подходящие цели.
Весь ужас заключался в том, что, угодив в лапы любого другого пернатого хищника, его жертва еще имела шанс выжить, но, будучи нанизанной на когти уборщика, она напрочь лишалась такой возможности. Поэтому нельзя было допускать, чтобы летучие чемпионы подобрались слишком близко к нашим товарищам. Даже касательный удар тяжелым и острым, словно багор, когтем мог привести к летальному исходу. Но как противостоять уборщикам, если они набросятся на нас одновременно? Двадцать кровожадных хищников, сорок убийственных крюков и ни единого шанса на ошибку… Да при таком раскладе вообще нечего трепыхаться. Лучше уж самим попрыгать на прибрежные скалы и свернуть себе шеи, не дожидаясь, когда этим займутся крылатые дети здешних подземелий.
Пока враг присматривался к нам, я в свою очередь присмотрелся к врагу и обратил внимание на одну его любопытную особенность. Из-за специфического строения крыльев уборщиков их манера летать больше походила на стрекозиную, нежели на птичью. Зависание, затем резкий перелет с места на место либо смена высоты, потом опять зависание и перелет и так далее, практически без остановок. Уборщики мельтешили у меня перед глазами, словно наперстки в руках матерого кидалы. Сколько я ни старался, но так и не сумел сосредоточиться на какой-либо конкретной цели. Чувствуя, что моя голова вот-вот пойдет кругом, я на миг зажмурил глаза, стараясь прогнать дурноту, а когда раскрыл их, едва не проморгал вражескую атаку.
Двум уборщикам приглянулась наиболее легкая жертва из всех – дядя Пантелей. Прижимая к груди доверенный ему кейс с армиллой, старик трусил позади отступающей компании и был озабочен лишь тем, чтобы ненароком не споткнуться. На кружащих у него над головой крылатых тварей Иваныч упорно не смотрел, видимо опасаясь за свой рассудок. Борясь с головокружением, я чуть было не проморгал момент, когда парочка уборщиков зависла над дядей Пантелеем и начала стремительно снижаться. Еще пара секунд, и летуны подцепили бы Иваныча на когти, будто рыболовы – крючком наживку…
Я бросился навстречу дяде Пантелею и, не забывая следить, чтобы, упаси бог, самому не стать «завтраком для чемпионов», выпустил в каждого из уборщиков по пуле. Будь мои карманы полны патронов, я нашпиговал бы негодяев свинцом так, что от них только клочки бы полетели. Но в связи с жестоким дефицитом боеприпасов приходилось расходовать их крайне бережно и рационально.
Промахнуться по таким крупным целям было сложно. Первый уборщик заработал пулю в грудь и, перекувыркнувшись в воздухе через голову, начал быстро удаляться в сторону озера. Полет подстреленного агрессора стал дерганым и пошел по нисходящей траектории, что грозила закончится уже в озерных водах. Второму уродливому выродку повезло и того меньше. Пуля угодила ему в голову, и чемпион камнем рухнул на площадку позади спешащего к нам дяди Пантелея. До меня долетел мерзкий хруст сломанных крыльев и скрежет когтей, которыми агонизирующий уборщик заскреб по камням.
Решив выяснить, устрашила ли врага моя стрельба, я навел ствол на остальных летунов и поводил им туда-сюда. После чего со злорадством отметил, как уборщики шарахнулись с линии огня и отлетели подальше, на более безопасную дистанцию. Подбежав к Иванычу, я забрал у него кейс и прикрывал старика до тех пор, пока тот не достиг лаза. Охрипыч крикнул спускавшейся первой Леночке, чтобы та не выходила на карниз и вообще не слезала со стремянки – цепкие лапы уборщиков могли легко дотянуться до Веснушкиной и вытащить ее из колодца. И действительно, несколько чемпионов раскусили наш маневр и рванули обратно в крепость, надеясь перехватить нас с другой стороны. Но, к счастью, нижний колодезный лаз был достаточно узок и уборщикам с их специфическими конечностями и широкими крыльями пробраться в лестничный колодец было невозможно.
По приказу Охрипыча женщины и студент укрылись на лестнице. На площадке торчали только я, прапорщик и Иваныч. Не желая оставлять его без средств самозащиты, я отдал ему свою опасную бритву, которой не далее как вчера стращал с напарниками семейство Подвольских. Возможно, дядя Пантелей и был удивлен, зачем это я, подобно Остапу Бендеру, таскаю в кармане пиджака бритвенный прибор, но интересоваться о причинах моей странности Иваныч, естественно, не стал.
– Что там задумали эти херовы бабочки? – замерев у лаза с ножом на изготовку, полюбопытствовал Хриплый и кивнул в сторону скопления врагов. Уборщики – те, что не вернулись в крепость, – улетели за пределы площадки, снизились почти до ее уровня и теперь рассредоточивались над озером в какой-то порядок.
– Хотят зайти на бреющем полете и за раз подмести всю крышу, – предположил дядя Пантелей. Стоя в напряженной позе с горящими глазами и раскрытой бритвой в кулаке, он очень походил на Кису Воробьянинова, который вознамерился избавиться от своего компаньона в финале поисков дюжины драгоценных стульев.
Похоже, старик не ошибался. Образовав в воздухе неровный развернутый строй, уборщики ринулись на нас, подобно заходящей на цель эскадрилье бомбардировщиков. Враги отказались от прежней тактики и теперь шли на нас в стремительную лобовую атаку, намереваясь пройтись по площадке когтями, как чесалкой – по шерсти. Отразить такую массированную атаку лично для меня представлялось абсолютно невыполнимой задачей.
Дядя Пантелей сбивчиво бубнил молитву, призывая нам в подмогу божественную Троицу и прочих известных ему святых. Охрипыч скрежетал зубами и матерился, поскольку на помощь Всевышнего он уповал слабо. Я постарался привести в порядок дыхание, встал в жесткую стойку для стрельбы и прицелился в первого попавшегося на мушку уборщика. Руки мои предательски подрагивали, и это было очень некстати. В спокойном состоянии я бы без проблем произвел четыре-пять точных выстрелов, но сейчас я сомневался, что смогу сбить еще хотя бы парочку негодяев до того, как они набросятся на нас.
Снизу, откуда-то из-под стен крепости, раздались громкие крики. Я расслышал, как кто-то зовет меня по имени. Очевидно, это был Рип, который опять нуждался в нашей помощи. Значит, этот мерзавец не успел слинять в холмы и нарвался-таки на уборщиков… Что ж, на сей раз выкручивайся как знаешь – не до тебя, самим бы отбиться…
Хитрые крылатые твари чувствовали за собой явное преимущество, но кидаться под пули они больше не стремились. Что и доказали, обведя нас вокруг пальца, как слепых щенков. Пока наше внимание было приковано к атакующим врагам, их вторая группа, что в этот момент вроде бы крутилась внутри крепости, внезапно нарисовалась у нас за спинами. Я поздно расслышал раздавшиеся позади подозрительные звуки, а когда спохватился, у меня над головой уже маячили кожистые крылья и когти трех уборщиков. Чемпионы видели во мне приоритетную угрозу и потому сразу набросились скопом именно на меня.
Я даже не успел спустить курок – коготь чемпиона съездил мне по кисти и вышиб пистолет из руки. «Зиг-зауэр» отлетел в сторону и покатился по площадке, а я не нашел иного выхода, как прикрыться кейсом от следующего удара, который метил мне точно в голову. Треснул расколотый пластик, но проломить набитый пачками купюр «дипломат» уборщику не удалось. О сохранности армиллы я в тот момент и не подумал – своя голова была мне гораздо дороже.
А дальше началось просто форменное избиение младенцев. Пользуясь тем, что я стал практически беззащитным, три рукокрылых урода атаковали меня, не страшась уже ничего. На Иваныча и Хриплого они даже не взглянули – видимо, оставили их на потеху собратьям по стае. Ошарашенный вражеским напором, я успел лишь проорать товарищам «Берегись!», а затем отдаться воле судьбы и инстинкту самосохранения.
Вступать с летунами в драку на кулаках являлось чистой воды безумием. Поэтому я взялся уводить врагов подальше от товарищей, бегая зигзагами и совершая обманные выпады. Уборщики кружили надо мной, и, надо признать, мое хаотичное маневрирование смогло расстроить их нападение. Бросаясь на меня сверху, они то и дело сталкивались между собой, после чего тратили время на то, чтобы выровнять полет и среагировать на мой очередной финт.
Я же двигался не абы куда, а навстречу летящей сюда остальной стае. Решение мое было простым: уж коли мне все равно не повезло, так пусть наша свалка хотя бы сдержит атаку основной вражеской группы и оттянет на себя часть ее сил. Если прапорщик не дурак, он смекнет, что внутри крепости сейчас никого нет, подберет мое оружие и попробует вместе с остальными успеть добраться до выхода. А вот мне нужно будет наизнанку вывернуться, чтобы выйти из этой передряги живым. Наверное, придется сигануть с крепости в озеро. Хотелось надеяться, что глубина у берега вполне достаточная для ныряния с такой высоты, а уборщики не успеют изловить меня прямо в полете.
Я вел борьбу за жизнь с максимальной самоотдачей, на какую только был способен. Меня будто выгнали на ринг против трех озверелых психопатов с кирками. Каждый из противников был полон решимости проломить мне череп, и только спортивная сноровка помогала мне избегать смертельных увечий. Многострадальный кейс выдержал еще несколько ударов, но пока исправно продолжал служить мне щитом. Для полноты картины оставалось лишь взять в другую руку меч или копье. Но даже окажись они сейчас у меня каким-либо волшебным образом, вряд ли я получил бы преимущество перед уборщиками. От такого количества летучих тварей не отбился бы и Конан-варвар, не говоря уже о профане во владении древним оружием Глебе Свекольникове.
Я вошел в дикий раж и даже, когда количество противников вокруг меня утроилось, не стушевался, а лишь рассвирепел и ускорил темп. Мою нечеловеческую прыть наверняка оценил бы по достоинству сам Мохаммед Али, чей стиль боя – порхать, как бабочка, и жалить, как оса, – я пытался некогда взять на вооружение. Обидно только, что сейчас мне приходилось претворять в жизнь лишь половину коронной стратегии великого боксера. Но, не имея возможности пустить в ход кулаки, я тем не менее умудрялся с успехом уворачиваться от вражеских жал.
Впрочем, при таком натиске противника удача эта могла закончиться в любую секунду. Что вскоре и случилось. Не успел я порадоваться, глядя, как сразу четверо обманутых мной чемпионов столкнулись между собой и образовали в воздухе свалку, как мне засветил когтем в спину кто-то из их собратьев. Удар пришелся вскользь и даже не разодрал пиджак, но я все равно споткнулся и упал на колени. И тут же едва не нарвался на второй удар, направленный мне точно в лицо. Уборщик попытался с разгона нанизать меня сразу на оба когтя, однако я перекатился вбок, отчего острые крючья пронзили не мое тело, а брюхо того чемпиона, что тоже хотел воспользоваться благоприятным моментом и напасть на меня с тыла.
Недолго думая, я подскочил с площадки, кинулся к промазавшему уборщику и обхватил его сзади за голову. Сделать это за шею – более действенный способ – не получилось, поскольку у горбуна ее практически не было. Мне и этот захват удался лишь потому, что противник завяз когтями в теле товарища и на пару секунд утратил мобильность.
Мой заложник угодил в очень невыгодное положение. Сбросить меня со спины он не мог, поскольку не имел рук. Я же решил, что под моим весом летун непременно рухнет вниз, после чего мне удастся закрыться им, как щитом – куда более крупным и надежным, нежели кейс. Освобождать товарища, стаскивая его с меня крючьями, уборщики явно не рискнут. Поэтому, если они не хотят, чтобы я причинил заложнику вред, чемпионам придется пойти с Лингвистом на переговоры…
Задуманный мной план выглядел просто идеально. Полностью лишенный оружия и окруженный врагами, я нашел-таки выход из безнадежной ситуации, чем мог бы по праву гордиться… Однако я не учел один существенный нюанс: подъемную силу крыльев уборщика. Совершенно немыслимо, но заложник не только сумел удержаться вместе со мной в воздухе, но и резко взмыл вверх, едва вырвал свои когти из приконченного по ошибке собрата!
Такое пренебрежение законами физики не лезло ни в какие ворота. В мгновение ока похититель и заложник поменялись местами. Единственное мое преимущество над чемпионом заключалось в том, что ему приходилось лететь вслепую – моя рука полностью закрывала врагу лицо. Но реального превосходства мне это, увы, не дало. Как только мы воспарили над крепостью, нас моментально окружило несколько уборщиков – ни дать ни взять, почетный эскорт! – которые, судя по всему, начали координировать действия ослепшего собрата неразличимыми моему уху сигналами.
Куда враги меня поволокли, было понятно и без подсказок. Но упрощать уборщикам задачу и кончать жизнь самоубийством я, естественно, не желал. Не на того напали! Раз допустил фатальную ошибку, значит, теперь в любом случае отправлюсь целовать Костлявую в компании этого крылатого урода. Когда его соратники решат сбросить меня на землю, я грохнусь туда только вместе с головой своего пленника. Не спрашивайте, как у меня получится ее оторвать, – придет пора, перегрызу вражью шею зубами. Но пока уборщики позволяли мне наслаждаться жизнью, я позволял то же самое заложнику. Да и когда еще представится шанс побывать в шкуре лягушки-путешественницы?
Глянув вниз, я обнаружил, как Хриплый с моим пистолетом в руке спешно ретируется в лаз, куда уже, судя по всему, успел протиснуться дядя Пантелей. Это означало, что Агата и Леночка покинули колодец и сейчас спускались с карниза. Что задумал прапорщик, я понятия не имел. Он мог с равным успехом приказать «буржуям» и драпать к воротам, и занимать оборону внутри крепости. Главное, он успел прихватить оружие, а уж как с ним обращаться, военному объяснять не требовалось.
Держать кейс в моем положении было чертовски неудобно, но бросать армиллу и деньги я пока не намеревался. Даже сейчас, когда жить мне оставалось считаные минуты, у меня не разжимались пальцы, чтобы избавиться от такого богатства. Я цеплялся за него буквально на инстинктивном уровне – как та обезьяна, которая если уж схватила банан, то не бросит его, даже спасаясь от свирепого хищника.
Оседланный мной уборщик вылетел за пределы площадки и, очевидно, собирался повернуть туда, откуда мы пришли, – то есть в сторону рва. Но в этот момент наш эскорт заметил мечущуюся у подножия утеса фигуру, в которой я даже с высоты без труда опознал Рипа. Надо сказать, что вел он себя более чем странно. Никто его не преследовал, но вместо того, чтобы спрятаться в прибрежных камнях, адаптер метался по берегу и поглядывал на крепость. Когда же в небе появились стая уборщиков и я, Рип увидел, в какое дерьмо меня угораздило вляпаться, после чего отчаянно замахал руками и опять начал выкрикивать мое имя. Адаптер словно не замечал крылатых чемпионов и из кожи вон лез, чтобы привлечь мое внимание. Естественно, ему это удалось – как можно было проигнорировать столь безумную выходку этого самоубийцы?
– Брось мне Концептор, Глеб! – орал Рип, метаясь по берегу. – Брось, если тебе дорога жизнь! Ну же, Глеб, не мешкай!..
Уборщики зависли на месте, видимо решая, как быть с беглым адаптером: захватить его с собой или сначала отделаться от вредного балласта, то бишь меня. Эта неожиданная остановка и самоотверженное поведение Рипа сломили-таки мое упрямство, и я подчинился мольбе адаптера. В конце концов, какая разница, у кого окажется армилла, если у нас обоих складывался одинаково незавидный финал. Рип рисковал жизнью, чтобы заполучить вожделенный Концептор, хотя мог бы отсидеться в укрытии. Я великодушно решил, что герой заслужил свою награду. Пусть наслаждается ею в последние минуты жизни, поскольку мне от обладания армиллой все равно ни горячо, ни холодно. Лучше бы в обмен на нее Глебу Свекольникову предложили стакан водки – это был бы для меня гораздо более ценный подарок.
– На, подавись! – огрызнулся я и выпустил ручку кейса. – Хочешь сдохнуть миллионером, так сдохни!
«Дипломат» не был приспособлен к падению с такой высоты, к тому же его и без того потрепали когти уборщиков. Грохнувшись оземь, он раскололся напополам, и пачки банкнот разлетелись по берегу сказочным денежным фейерверком. Армилла сверкала среди них, будто драгоценная жемчужина на перламутре раковины… Одним словом, лепота, как говаривал царь Иоанн Васильевич в исполнении актера Юрия Яковлева.
Адаптер метнулся к армилле с резвостью футбольного вратаря, блокирующего опасный удар, схватил ее обеими руками и испустил восторженный крик. Уборщикам наши с Рипом игры очень не понравились. Едва беглый арестант завладел Концептором, воздушная процессия тут же ринулась к земле. Тащивший меня на горбу чемпион тоже пошел на снижение, очевидно повинуясь общей безмолвной команде.
Рип победоносно загоготал, воздел армиллу над головой и, словно олимпиец с факелом, припустил к озеру. Уборщики явно смекнули, какая угроза над ними нависла, и из плавного снижения перешли в крутое пике. Прибрежные скалы понеслись мне навстречу с устрашающей скоростью, и я, уже не отдавая себе отчет, заорал во всю глотку. В страхе я еще крепче стиснул голову уборщика и, кажется, сломал ему нос. На что враг никак не отреагировал, хотя боль, наверное, была дикая. Видимо, в сравнении с тем, чего он сейчас боялся, сломанная переносица являлась для него лишь мелкой неприятностью.
Чего добивался Рип, улепетывая с Концептором к озеру, я понял лишь тогда, когда адаптер вбежал по пояс в воду, развернулся к преследователям и застыл в гордой позе с вытянутой вверх армиллой – этакая пародийная пантомима на статую Свободы. Едва это случилось, как где-то над нами вдруг полыхнула яркая вспышка, а в лицо мне ударил порыв сильного ветра (который я, кстати, во время падения абсолютно не ощущал), принесшего с собой букет ярких, но вполне узнаваемых ароматов.
Уборщикам оставалось пролететь до земли не больше двух десятков метров. Намереваясь напасть на Рипа, летуны уже сбросили скорость и начали перестраиваться в атакующий порядок. Но когда блеснула вспышка и подул ветер, чемпионы внезапно шарахнулись в разные стороны и взялись дружно снижаться. Причем делали уборщики это очень неуклюже, не в пример тому, как элегантно парили они над крепостью. Точнее, это вообще нельзя было назвать снижением. Враги падали хаотично, подобно стае ворон, по которой шарахнули дробью, и бестолково размахивали крыльями, чтобы хоть как-то смягчить себе падение.
Мой заложник будто только сейчас ощутил у себя на плечах груз моего девяностокилограммового тела и ухнул вниз быстрее остальных. Бедолага усердно старался выровнять полет, но лишь бестолково сучил крыльями, которые практически в один миг утратили всю свою подъемную силу. Я приближался к земле со скоростью парашютиста, что решил побить рекорд в затяжном прыжке и поставил ради этого на кон собственное здоровье. Шансы уцелеть у меня были половина на половину; все зависело лишь от того, успею ли я сгруппироваться при приземлении и угодить ногами на ровную почву…
За миг до того, как мы грохнулись на мелководье, я отцепился от шеи уборщика и отпихнул его подальше, иначе массивное тело врага могло меня придавить. Во время короткого одиночного падения я лишь успел слегка согнуть ноги, прижать подбородок к груди и отклонить туловище назад, дабы врезаться в озерное дно спиной, а не лицом и ребрами.
Приземление выдалось таким, что навсегда отбило у меня тягу к парашютному спорту, к которому я еще не терял надежды приобщиться. Разумеется, полуметровый слой воды у берега смягчил удар, но не настолько, чтобы жесткий контакт с песчаным дном прошел для меня безболезненно. Благо я хоть не потерял сознание, а то неминуемо нахлебался бы воды и с позором утонул там, где на городских пляжах обычно плещутся маленькие дети.
В глазах у меня пульсировали разноцветные круги, в ушах шумело, а голова шла кругом, но я все же заметил, что чемпионам в их массовом низвержении с небес повезло куда меньше. Такое впечатление, что всех уборщиков разом поразил обширный склероз, отчего прежде ловкие летуны элементарно забыли, как следует правильно махать крыльями.
Уборщики рухнули кто куда: некоторые неподалеку от меня, в воду, остальные – на прибрежный песок. И ни у кого из них не вышло приземлиться безопасно. «Как мешки с картошкой!» – любил говорить мой школьный физрук о тех учениках, кому не удавалось осилить даже простые гимнастические упражнения. Именно так выглядели в данный момент и уборщики. Все они напрочь утратили координацию и повторили судьбу тех безвестных прародителей авиации, которые сигали с колоколен, нацепив на руки примитивные самодельные крылья.
А Рип продолжал стоять в воде, потрясать армиллой и ликовать над телами поверженных чемпионов. Что ж, адаптер мог себе это позволить. Только что на моих глазах он совершил невозможное и одним мановением руки одержал впечатляющую победу. Разве требовались еще какие-либо доказательства, чтобы я перестал сомневаться в словах безликого горбуна? Не знаю, как прапорщик, но я после такого наглядного примера был готов допустить, что рассказанное Рипом в крепости – правда.
Жаль только, что осознание этой правды несло не облегчение, а страх. Страх от того, что во всех постигших нас бедах действительно оказался виноват один-единственный человек – Глеб Матвеевич Свекольников…

Яркое теплое солнышко, лазурные воды озера, ленивый шелест прибоя, легкий освежающий ветерок, что принес с собой запах сухой травы, и крики резвящихся над волнами чаек… Благодать, да и только. И вдобавок к этому прилагался необитаемый берег, где так и чесались руки взяться за топор, отгрохать себе бунгало, затем обучиться земледелию, рыболовству и поселиться здесь до конца своих дней, вдали от цивилизации и всех ее набивших оскомину благ. Если и есть на свете рай, то выглядеть он должен именно так: умиротворенно и безлюдно…
Сугубо на мой взгляд, разумеется, ведь товарищи могли придерживаться и иного мнения. Например, студенту Тумакову в моем раю точно недоставало бы для полного счастья Интернета, пива (все, само собой, халявное, а иначе какой тогда это будет рай?), круглосуточного телеканала MTV и компании Леночки Веснушкиной. Впрочем, я бы тоже не отказался, чтобы в моем бунгало поселилась несравненная Ленора Фрюлинг. Вот только вряд ли ей, молодой и романтичной, понравится каждый день питаться одной рыбой и копаться на огородных грядках… Интересно, а что на сей счет сказала бы Банкирша?..
Нет, я не тронулся умом после пережитого падения на мелководье и не впал в ностальгию по привычной реальности. Сейчас, на берегу озера, возле похожей на утюг крепости действительно были волны, солнце, облака, ветер и чайки. А в воде, наверное, плавала и рыба, ловлей которой я собирался добывать себе пропитание… И это все видел не только я, но и мои спутники, которые пришли сюда вместе со мной. Подобно мне, они тоже удивленно озирались по сторонам и не могли поверить, что причиной фантастической метаморфозы окружающего мира являлась маленькая вещица, что стояла в полосе прибоя, придавленная камнем и омываемая озерными волнами.
Армилла, маленькая подзорная труба, бюстик Ленина, пивная кружка, пепельница и дамская шкатулочка – сейчас я веду речь об одном и том же предмете. Не правда ли, легко догадаться, кто из нас в каком из этих образов распознавал проклятый Концептор? Как и в случае с Тюнером и Кадилом, мои нынешние напарники тоже сильно разошлись во мнениях по этому вопросу. Однако единодушно подтвердили, что видят перед собой очень ценную антикварную вещь. Разве только Иваныч проворчал, что отлитый из двухкилограммового слитка золота вождь мирового пролетариата – это скорее продукт кощунства постперестроечной эпохи и потому духовная ценность такой скульптуры стоит под большим вопросом. Но драгметалл был все же драгметаллом, поэтому дядя Пантелей и не спорил, что этот Владимир Ильич является дорогим уже в прямом смысле слова.
Наиболее мощному самообману подвергся Охрипыч, подзорная труба которого, как выяснилось, вполне исправно функционировала. Убедиться в этом мы, конечно же, не могли, поэтому пришлось поверить прапорщику на слово. А ему, в свою очередь, уважить дядю Пантелея и перестать глумиться над бюстом Ленина, хотя Хриплый, понятное дело, и в мыслях ничего подобного не держал. На этом все разногласия вокруг Концептора и прекратились, поскольку новый член нашей компании – адаптер Рип – доходчиво объяснил нам всю абсурдность этих споров.
– Ни в одной Проекции у Концепторов нет строго определенной формы, – просветил Рип свалившихся ему на голову невежественных шатунов. – Концептор – это, образно говоря, краеугольный камень любой Вселенной Проекционного Спектра и является для вас тем же, чем для чемпионов является Источник Света. Вы можете воспринимать Концептор в любом соразмерном ему виде, и каждый из вас будет по-своему прав. В этом предмете главное не форма, а сущность, в чем вы тоже успели убедиться. Вы спорите, каков Концептор в действительности, но согласны с тем, что перед вами – крайне ценная вещь. Золото, бриллианты, искусная отделка – это всего лишь клеймо, подтверждающее исключительность Концептора. Истинная же его ценность кроется в другом.
После этих слов Рип подошел к армилле, извлек ее из воды и вынес обратно на берег…
Солнечный диск исчез с неба, и яркий день снова превратился в предрассветные сумерки. Играющее волнами озеро вмиг превратилось в застывшую серебристую гладь. Ветер сменился прежним мертвым штилем, а запахи рассеялись. Облака, прибой, чайки, стрекот кузнечиков, пение птиц – все это пропало бесследно, словно наваждение. Мы опять очутились наедине с уже знакомой нам унылой реальностью Карантинной Зоны Ядра; миром, который существовал лишь в качестве наброска и являлся, по сути, на три четверти мертвым.
– Ва-а-ау! – выдохнул Тумаков, коротко и емко выразив свою оценку показанному Рипом масштабному фокусу.
– Точно: охереть можно, – почесал макушку Хриплый, в кои-то веки хоть в чем-то согласившийся со студентом.
Агата презрительно фыркнула. Но по ее взгляду было видно, что она лишь прикидывается равнодушной, а на самом деле ошарашена не меньше остальных.
После схватки с уборщиками впечатлительная Веснушкина пребывала в подавленном состоянии, и потому вся ее реакция на очередное чудо свелась к горестному вздоху.
– Уважаемый Рип, окажите услугу: верните, пожалуйста, наш мир на место, – попросил дядя Пантелей. Старик держался молодцом, хотя успокоительное лекарство все же на всякий случай принял. – А затем потрудитесь объяснить, что все это значит и на какую кудыкину гору нас занесло.
– Как скажете, – пожал плечами адаптер, затем поставил армиллу в воду и предупредил: – Но только это ненадолго. Оставаться возле Рефлектора нам нельзя, но вы об этом и сами догадываетесь. А там, куда мы идем, ничего подобного вы, к сожалению, уже не увидите.
Последовала вспышка, и окружающий пейзаж снова заиграл красками и милыми сердцу земными деталями. Видеть мир таким, безусловно, приятно, но радости нам это почти не доставило. Всему виной были последние слова адаптера, что прозвучали для нас будто приговор, зловещий и окончательный.
– И куда же мы теперь направляемся? – буркнула Агата, закуривая сигарету.
– В Ядро, – ответил Рип. – В самый его центр – к Оси. На встречу с Держателем Пупом.
– А, ну да, – холодно прищурившись, кивнула Банкирша и выпустила облако табачного дыма. – Как же я сразу-то не сообразила… А в этом вашем… Ядре табачные лавки есть?
– Должен тебя огорчить: нет, – развел руками адаптер.
– Дерьмово живете, – резюмировала Агата и уныло заглянула в сигаретную пачку, проверяя оставшийся «боезапас». – И что будет после того, как мы встретимся с президентом Ядра? Он депортирует нас обратно, на Землю?
Чего только не успели передумать «буржуи» за то время, пока бегали от уборщиков. В конце концов, узрев воочию крылатых тварей, наши товарищи решили, что аномальный катаклизм зашвырнул их на другую планету. Именно поэтому никто не приставал к Рипу с расспросами, а что у него с лицом. В мире, где существовали горгульи, а солнце включалось вот так, запросто, словно прожектор, ненормальная человеческая физиономия, как и полное ее отсутствие, уже не являлись выдающимся чудом.
– Сначала, Агата, я хотел бы ответить на вопрос Пантелея, – сказал Рип. – Это прояснит ситуацию и избавит нас от недопонимания. Глеб и Архип уже немного в курсе текущих событий. Однако и им не помешает послушать, о чем я вам расскажу. Буду откровенен: дела наши незавидные…
И во всех подробностях, без прикрас, объяснил почему. А также кого следует за это в первую очередь благодарить. Но, говоря начистоту, я был даже признателен адаптеру за то, что он взял на себя бремя разоблачителя наших тайн. Лично мне пришлось бы не по нутру заниматься публичным самобичеванием. Конечно, когда тебя бичуют другие, тоже весьма неприятно, но это, по крайней мере, помогает сохранить хотя бы каплю достоинства.
Свою вину я не отрицал и во всеуслышание заявил, что все рассказанное Рипом обо мне – правда. За время, проведенное мной в компании этих людей, я пережил с ними бок о бок столько зубодробительных приключений, что считать моих новых друзей случайными попутчиками являлось просто черной неблагодарностью. На мое счастье, все они придерживались похожего мнения и потому не стали призывать меня к ответственности здесь и сейчас. Какой в этом был смысл? А особенно после того, как нам стало известно, что мы, шестеро, есть жалкие остатки не только человечества, но и всей привычной нам Вселенной…

Имейся в мире Ядра своя Библия, интересно, какими бы словами она начиналась? Уж точно не «Вначале сотворил Бог небо и землю…», поскольку не было здесь ни неба, ни земли, ни богов. Все эти понятия чемпионы придумали исключительно для шатунов, чтобы намеренно усложнить им жизнь, ибо ничто не справляется с этой задачей лучше, чем жесткие рамки множества условностей. А особенно когда они возведены в аксиому и считаются непреодолимыми.
Насколько непреодолимы были для человечества окружающие его условности, можно судить лишь по одному факту. Для того чтобы обстоятельно рассказать нам о своем мире, Рипу пришлось пользоваться только доступными нашему ограниченному уму аналогиями. Впрочем, как и мне – человеку, взявшемуся пересказывать его историю другим людям… Подчеркиваю: людям. Хотя правильнее было бы сказать иначе, потому что определение «человек» – это тоже одна из навязанных нам условностей.
«Вначале были шатуны и Свет…» – так следовало написать в первой строке гипотетической Библии Ядра, которого в ту пору еще не существовало. Как не существовали тогда чемпионы, Ось, Рефлектор, Концепторы, Проекции и уж тем более наша Вселенная, она же Трудный Мир, созданная гораздо позже посредством всего вышеперечисленного. Только шатуны и только Свет… На вопрос, кто же тогда сотворил их, Рип с нескрываемым презрением ответил, что мерить его реальность человеческими мерками – верх идиотизма. Загадка «Кто создал Создателя» могла родиться только в Трудном Мире, так как генерация изначально неразрешимых вопросов и последующий поиск на них ответов – еще одна из заложенных в человечество условностей. Дабы люди воображали себе невесть что, брали это на веру, потом тысячелетиями искали этому объяснение и полагали, что таким образом планомерно приближаются к истине.
В Ядре же господствовало незыблемое правило: все, что лежало за пределами знания чемпионов, для них попросту не существовало. И точка. Далеко ли продвинулось человечество в поисках разгадки смысла своего бытия? Опять же, с чьей позиции посмотреть. Люди считали, что да, кое-какие успехи на данном поприще ими были достигнуты. Чемпионы взирали свысока на их усердие и снисходительно посмеивались: мол, давайте-давайте, глупые пешки, ищите логику, почему фигуры на шахматной доске ходят так, а не иначе и кому это нужно. Понятно, что разгадка этому имеется, но вам, пешкам, вряд ли до нее докопаться и тем паче изменить правила игры… Чемпионы следили за тщетными поисками шатунами правды, однако – вот ведь парадокс! – не допускали, что ими, чемпионами, тоже может управлять некая высшая сила. И все потому, что такое допущение уже являло собой попытку дать объяснение необъяснимому. То есть заведомо бесперспективное занятие, недостойное даже мгновения затраченного на него времени.
Иная реальность – иная логика…
Мир шатунов – для удобства восприятия назовем его привычным словом Вселенная – изначально был прост, как яйцо. В центре этой Вселенной горел яркий Свет, по мере отдаления от которого начинала сгущаться тьма. И больше ничего: ни звезд, ни планет, ни галактик… Иными словами, абсолютно стерильный космос. Само собой, что и жизнь шатунов протекала крайне незамысловато. Сколько будущие чемпионы себя помнили, им постоянно приходилось лететь через Вселенную, к Источнику этого Света, ведь он служил для них и пищей, и единственной отрадой в жизни. Удивительно простой и гармоничный мир, в котором напрочь отсутствовали конфликты, непредвиденные случайности и прочие трудности. У шатунов имелось все, что им было необходимо для полного счастья, в том числе и бессмертие, и они считали, что так будет продолжаться всегда.
Но они жестоко заблуждались.
Негасимый Свет, который манил к себе вечных странников, оказался вполне достижимой целью, и в один прекрасный момент авангард гигантского кочующего сообщества шатунов достиг своего путеводного маяка. При приближении к Источнику никто из сородичей Рипа не сгорел и не ослеп. Адаптер вспоминал, что по достижении ими определенного рубежа первопроходцы вдруг перестали видеть тьму, поскольку Свет мгновенно заполонил собой все окружающее пространство. Это вызвало у шатунов доселе неведомое чувство сильной эйфории. Но они продолжали движение к Источнику, поскольку это было заложено в их природу. Какая сила могла их остановить, они тогда еще не знали. Как не знали и то, что отныне следует брать за ориентир. Ощущение тревоги – также еще не познанное – обуяло шатунов и мешало им наслаждаться всепроникающим блаженством чистого Света.
А вскоре шатун, который ныне известен в Ядре как Держатель Пуп, достиг Источника и стал первым в истории шатуном, прекратившим этот, казалось бы, бесконечный исход в никуда. Как только это произошло, для Рипа и прочих кочевников наступила новая эра в жизни. А вместе с ней пришли и новые порядки…
Что конкретно представлял из себя Источник, Рип не сказал. Но не потому, что затруднялся подобрать подходящее сравнение. Адаптер попросту этого не знал. Тайна сия была известна лишь Держателю Пупу, захватившему «трон» исключительно по праву первенства, а не за какие-либо особые заслуги. Окажись на месте Пупа Рип, это он сегодня диктовал бы здесь законы, которые, вполне возможно, радикально отличались бы от законов нынешнего Держателя.
Опять приходится мыслить привычными аналогиями и применять такое сугубо земное определение, как «эволюционный скачок». Достигнутая цель изменила мировоззрение сначала Пупа, а затем других шатунов, которые постоянно прибывали к Источнику и сталкивались со своим удачливым собратом. Свергнуть самопровозглашенного властелина Вселенной никто и не пытался – в то время мирные космические странники еще не знали, что такое насилие. Шатуны просто скапливались у подножия «Олимпа», постепенно образовывая будущее привилегированное окружение новоявленного Держателя. Света Источника пока хватало на всех, и первое время Пуп со товарищи наслаждались им, ни о чем больше не беспокоясь. А энергия, что раньше целиком и полностью тратилась ими на движение, теперь нашла выход в другой области: шатуны наконец-то обратили внимание на окружающий их мир и решили досконально постичь его законы.
Здесь и вскрылся таившийся до сей поры в шатунах исследовательский потенциал. Пуп быстро выяснил, что он не просто оккупировал теплое местечко, но и стал неотъемлемой частью Источника. Разум шатуна получил контроль над неиссякаемой энергией и от такой подпитки взялся эволюционировать невообразимыми в земном понимании темпами. Новой целью Пупа и его собратьев вновь стало движение, только на сей раз не из точки А в точку Б, а такое, какое у нас назвали бы прогрессом общественного развития.
Светозарное око Держателя теперь могло охватить взором целую Вселенную, а сам Пуп – составить полное представление о мире, в котором он жил, и научиться вытворять с подвластной ему энергией все, что только вздумается. Вплоть до создания других миниатюрных Вселенных, где реальность жила по своим законам, а обитатели и близко не походили на шатунов.
И впрямь, чем еще заниматься существам, чья жизнь являлась одним нескончаемым досугом. Питаясь энергией Света и помогая Держателю разбираться в его природе, бессмертные шатуны не вели войн, не грызлись за власть и не озадачивались вопросами обогащения и продолжения рода. Их новый мир был незатейлив и спокоен. Все обитатели будущего Ядра не испытывали недостатка в тепле и пище, поэтому откуда здесь было взяться причинам для недовольства?..
– Но всему хорошему когда-нибудь приходит конец, – подвел Рип итог первой главе своего повествования. – Это одно из общих правил для всех без исключения Вселенных: и настоящих, и искусственных. У вас принято говорить «жизнь – борьба». Тоже весьма любопытное и точное наблюдение. Ведь если вдуматься, то настоящая жизнь для нас началась лишь тогда, когда мы начали бороться за место под нашим солнцем…
Держатель Пуп первый заметил, какая угроза надвигалась на созданный им идеальный мир. Мощность светового потока оставалась неизменной, в то время как шатунов к Источнику подтягивалось все больше и больше. Свет начал меркнуть, поскольку каждый из новоприбывших получал уже не прежнюю стандартную энергетическую пайку, а во много раз больший заряд. Именно от такой передозировки и наступало чувство непередаваемой эйфории, какое испытали Пуп и остальные первые поселенцы. Но с каждым добравшимся до центра шатуном световая доза первооткрывателей уменьшалась, как уменьшалась и порции Света для тех скитальцев, кто находился на пути к центру. Это поневоле заставляло их ускорять ход, чтобы побыстрее добраться до Источника жизненно необходимого тепла и пищи… Ситуация напоминала растянутую во времени цепную ядерную реакцию вселенского масштаба и тоже не могла обойтись без фатальных последствий…
Выдвинутое Пупом решение проблемы было грандиозным, но простым. Поток рвущихся к Свету шатунов требовалось остановить во что бы то ни стало, ради чего им следовало подсунуть фальшивый Источник. Или несколько, так как создать фальшивку, равную по мощности оригиналу, было невозможно. А дабы ускорить процесс, Пуп переделал в такие мини-Источники те модели Вселенных, которых у него в коллекции уже имелось с избытком.
И не беда, что в них царили чуждые шатунам законы. Наоборот, это было даже к лучшему. Привыкая жить в искусственном мире с массой ограничений, шатуны отвыкали от своей родной среды настолько, что теряли с ней все связи. И как следствие этого, уже не рвались к Свету, когда по какой-либо причине возвращались в свою реальность, а тупо застывали на месте, понятия не имея, кто они и где находятся. Ну, а если все же начинали мало-помалу ориентироваться в незнакомом мире и возобновляли движение, на подходах к Ядру – так отныне стал именоваться закрытый для мигрантов центр Вселенной – шатуны нарывались на Шлюзы, Катапульты и прикомандированные к ним команды вышибал.
Задумано – сделано. Рассредоточенные за пределами Ядра ловушки-Концепторы были для пущего эффекта подсвечены при помощи Рефлектора – изобретенного Пупом усилителя и отражателя энергетических потоков. С подсветкой фальшивки засверкали не хуже оригинала и, как результат, притянули к себе и остановили на подступах к Ядру всех нежелательных гостей. На протяжении долгого времени Держатель продолжал выбрасывать в пространство дополнительные Концепторы – до тех пор, пока идущие от границ лавины шатунов не прекратились и всем сестрам не досталось по серьгам.
Шатуны, которые первыми достигли и завладели искусственными Источниками, стали полноправными хозяевами Концепторов, но, естественно, никакого могущества не получили. Все их привилегии заключались лишь в покровительстве Держателя. Его слуги-адаптеры опекали хранителей «светочей жизни». Как и в случае с Пупом, те превратились со своими Концепторами в единое целое и стали частью ограничительного механизма вселенского масштаба – Проекционного Спектра. Тысячи Проекций предохраняли Ядро от потоков мигрантов и позволяли чемпионам, сиречь шатунам-счастливчикам, продолжать безбедное существование в лучах первозданного живительного Света…
Бог, Адам, Ева, змей-искуситель… Большой Взрыв, протопланетное облако, первичный бульон, гомо сапиенс… Каких только теорий происхождения жизни на Земле не настроили люди с подачи одного-единственного шатуна, засевшего в центре настоящей Вселенной. В действительности же все выглядело более чем прозаично…
Когда шатун, которого все мы знаем под его нынешним именем Адам Подвольский, ворвался в Проекцию нашей Вселенной, добрался до ее центра – планеты Земля (да, старик Птолемей, ты оказался-таки прав, а Джордано Бруно сгорел за ложные убеждения!) – и отыскал на ней Концептор, он включил одну из тысяч придуманных Держателем грандиозных иллюзий. По словам Рипа, этот искусственный мир являлся особенным, потому что именно в него Пуп решил встроить все условности и ограничения, до каких только сумел додуматься. А фантазия у него за время пребывания на троне Держателя развилась многогранная, как хороший бриллиант.
Следующие за Адамом скитальцы стали попадать на Землю по-другому: первая партия – в заранее готовые человеческие тела, а остальные – как и положено, вылезая из материнской утробы. А затем угодившие в Трудный Мир горемыки-шатуны (иного определения им… то есть нам, не подобрать) становились заложниками всей плеяды здешних законов, начиная от кабального всемирного тяготения и неизбежной старости до таких абсурдных, как разборчивость в пище и языковой барьер. В общем, как сказал бы мой напарник Тюнер, услышь он эту историю: «Туши свет, сливай масло!»
Изверги! Они даже не оставили нам наше бессмертие, заставляя умирать, а затем возрождаться в других телах и с напрочь стертой памятью! Это только счастливчик Адам – Человек При Деле – мог позволить себе реинкарнацию в тела своих прямых потомков, причем уже взрослых и с мгновенной адаптацией к новой памяти; сие таинство якобы происходило в момент символической передачи Концептора от отца к сыну. А мы – обычные шатуны – раз от разу начинали свою жизнь с нуля, заново постигая сонм законов Трудного Мира, чтобы полностью забыть их при заходе на очередной жизненный круг. Говорите, Человек – это звучит гордо?.. Да полноте!
Изобилие ограничений обладало занятным побочным эффектом. Чем больше условностей нам со временем приходилось соблюдать («Не убий!» и «Мойте руки перед едой!» – это уже исконно наши, а не навязанные Держателем правила), тем сильнее было искушение их нарушать. Наша извечная тяга к знаниям – как раз из числа подобных нарушений. Мы разложили материю на атомы, покорили природные стихии и исследовали под микроскопами каждую клетку собственного тела, но хоть ты тресни, так и не поняли, почему все это работает! Мы засматривались на Космос и желали достичь в человеческом обличье границ нашей Вселенной. И достигли бы рано или поздно, это факт. Когда, разумеется, научились бы телепортировать наши хрупкие тела в таких же хрупких звездолетах на огромные расстояния. Побродили бы по далеким планетам, открыли пару новых источников энергии, сунули нос в черные дыры, начали строить колонии и планомерно расселяться по галактикам…
…А Держатель Пуп смотрел бы на нас и посмеивался: ай да молодцы, шатуны; ну и артисты – вы только взгляните, как вжились в роль! А может, вам для остроты ощущений еще несколько вводных в Проекцию подкинуть? Ну, скажем, взорвать к чертовой матери ваше Солнце, да возродить вас всех в ином обличье на других планетах?.. В общем, чем бы шатун ни тешился, лишь бы на Ядро не зарился.
Еще одна угроза, что нависла над человечеством, – перенаселение планеты. В последние годы численность землян увеличивалась на семьдесят миллионов человек в год. Батальоны ученых мужей пытались объяснить это явление с точки зрения земной логики. И объясняли, хотя истинная причина крылась совсем в другом…

– Гибель Проекций – обыденное явление, – заметил по этому поводу Рип, который, в отличие от демографов Трудного Мира, владел искомой ими истиной в последней инстанции. – Никто не совершенен, даже Держатель Ядра Пуп. Случается, что в исчезновении Проекции виноват он, случается – адаптеры, а иногда, как, например, теперь, могут внести свою лепту и шатуны. Когда происходит сбой, нарушается связь между Рефлектором и Концептором, после чего иллюзорная Вселенная исчезает. Один миг – и нет ее… И куда, вы думаете, Пуп переселяет «бездомных» шатунов?
– В другие Проекции, – догадался первым Охрипыч.
– Правильно, – похвалил адаптер прилежного слушателя. – И ваша Проекция в этом плане всегда являлась приоритетной. Заметили, какой стабильный был прирост населения за всю историю человечества?
– Почему? Мы что, какие-то особенные? – поинтересовался дядя Пантелей.
– Потому что Держатель любил ваш Трудный Мир, вот и весь секрет, – ответил Рип и сразу погрустнел. – Больше всех остальных миров любил… Пуп вас в такие суровые рамки загнал, что впоследствии даже сам об этом пожалел, а вы знай себе живете да цивилизацию строите. Держателя очень интересовало, к чему в итоге придет человечество и укротит ли оно свою агрессивную Вселенную… Как вдруг этот проклятый сбой! И из-за чего! Из-за натуральной глупости! А виноват, конечно, я – здешний надзиратель! Дальше, полагаю, можно не рассказывать. Пуп в ярости, поэтому меня и засудили ускоренным темпом. Держателю ведь незнакомо понятие «комплексная вина». Есть адаптер, который отвечает за Проекцию, с него и спрос… Но теперь, когда выяснилось, что Концептор не пропал, мы имеем шанс все вернуть на свои места. Я – избежать ссылки в Беспросветную Зону, а вы – возродить ваш привычный мир. Причем в том же виде, в котором вы его помните.
– А это реально? – с надеждой поинтересовался Тумаков. Он и Веснушкина переживали по поводу услышанного сильнее остальных. Все-таки они были молоды, и у каждого из них имелась уйма планов на будущее. А тут на тебе – театр сгорел, спектакль отменяется, и вместо билетов на руках лишь никчемные бумажки…
– Вообще-то раньше такого никогда не делалось, – признался Рип, – потому что обычно при гибели Проекций Концепторы исчезали вместе с ними. Однако сейчас все обстоит иначе и выгодным для нас образом. Пока Пуп не расселил шесть миллиардов шатунов – бывших землян – по другим Вселенным, он сможет вернуть им их старый «светоч», и Земля заживет прежней жизнью. В Концепторе сохранена вся информация о состоянии вашей Вселенной на момент катастрофы. Все, вплоть до местонахождения каждой травинки и пылинки. Поэтому теоретически наша задумка должна получиться. Разве только Человеком При Деле теперь станет кто-то другой – тот, кто опять первым доберется до Концептора. Впрочем, оно и к лучшему. Сказать по правде, Адам был самым отвратительным моим протеже из всех. В других Проекциях Шатуны При Деле относятся к своему священному долгу более ответственно.
– Да ты на себя посмотри! – вскипел я, все еще пребывая на взводе после предъявленных мне обвинений. Попробуй-ка успокоиться, когда на тебя вешают гибель шести миллиардов человек! И пусть фактически все они сейчас были живы, легче мне от этого не становилось. Уже скоро наши родственники и друзья могли превратиться, например, в разумных пауков или жаб и продолжать жить в иной, куда более отвратительной реальности. – На нем лежит ответственность за целую Вселенную, а он позволяет какому-то проходимцу наехать на Человека При Деле, отобрать у него Концептор и похерить к чертям собачьим такую грандиозную Проекцию! Просто поразительно, как этого раньше не произошло!
– Злость Глеба вполне объяснима и простительна, – заметил адаптер, не обращая внимания на мой тон. – Но за всю историю вашей цивилизации Адам теряет Концептор далеко не впервые. Только раньше мне всегда удавалось вернуть его хозяину без особых проблем. Эх, какие же прекрасные были времена, когда человечество являлось поголовно религиозным! Выпрыгнешь внезапно перед кем-нибудь прямо из воздуха, припугнешь Божьим гневом, и все – инцидент исчерпан. Но сегодня приходится все больше рукоприкладством заниматься, так как в Бога вы не верите и не желаете отдавать Концептор добровольно. Начинаешь вести речь о Вселенском Апокалипсисе – обзывают психом и посылают куда подальше. Пытаешься быть откровенным и говорить только правду – та же реакция. Скажи, Глеб, разве я по-человечески не предупреждал тебя о негативных последствиях?.. Предупреждал. А ты не поверил, хотя к тебе посреди ночи, в наглухо запертую комнату явился страшный человек без лица – ну разве не чудо, а?
– Видали мы таких чудотворцев, – огрызнулся я. – Лучше объясни, что я натворил такого особенного, после чего все вдруг стало настолько хреново.
– Трагическое стечение обстоятельств, – ответил Рип. – Последний раз мне доводилось умирать в вашем мире достаточно давно, поэтому я стал чересчур самоуверенным. К тому же не рассчитал коварство современного оружия, хотя, казалось бы, тщательно следил за его развитием. Но первостепенным фактором этой катастрофы я бы назвал поезд.
– При чем здесь поезд? – вскинул брови дядя Пантелей.
– Прошу прощения, неточно выразился, – поправился горбун. – Правильнее будет сказать, быстрое перемещение в пространстве. Процедура экстренного возврата в Ось, что существует на случай непредвиденной гибели адаптера, не сумела рассчитать точные координаты моего местонахождения и выбросила в Ядро не только меня, но и часть Трудного Мира, в придачу с вами и Концептором. Лишившись его, ваша Проекция прекратила свое существование, но вы получили уникальную возможность видеть мир Ядра через призму вашей реальности.
– На Земле нет и никогда не было летающих людей! – угрюмо заметила Банкирша.
– Зато если бы в Трудном Мире жили существа, подобные нашим уборщикам, они выглядели бы именно так, – добавил адаптер, кивнув на валявшихся вдалеке беспомощных крылатых чемпионов.
Не все они покалечились при падении, но когда Рип вышел с армиллой из воды и на короткое время вернул уборщиков в привычную среду, те уже не сумели подняться в воздух. И все потому, что из-за специфического устройства нижних конечностей у летунов не получалось принять стартовое положение для взлета. Не имея рук, они не могли даже встать на колени, чтобы дать своим крыльям хотя бы мало-мальский размах. Уборщики копошились на песке, словно недодавленные мухи, и не представляли для нас никакой угрозы. Да, тяжко приходилось свободолюбивым чемпионам в мире, где царили сплошные ограничения. Таким шатунам, как мы и еще шесть миллиардов наших собратьев, следовало бы поставить в Ядре памятник. Наподобие того, какого в свое время удостоились собаки академика Павлова.
– Что ты сделал с уборщиками? – полюбопытствовал я. – Увеличил гравитацию или ослепил их солнечным светом?
– Я поместил Концептор в поток излучения Рефлектора, – ответил Рип, – которое на порядок усилило свойства нашего артефакта. Окружающий мир стал для вас еще более реальным, а вот для чемпионов, наоборот, полностью утратил привычный облик. Если раньше уборщики могли летать, поскольку жили по законам Ядра, то теперь мерзавцы вынуждены подчиняться земным законам. А на Земле с такими жалкими крылышками можно только от комаров отмахиваться.
– Так это и есть Рефлектор? – переспросил я, указав на озеро.
– Он самый, – подтвердил адаптер. – Преобразователь Света, благодаря которому функционирует Проекционный Спектр и тысячи Вселенных живут своей жизнью, не позволяя ордам шатунов загасить Источник. Символично, что вы видите Рефлектор в образе безбрежного моря. Это позволяет вам оценить подлинное величие чемпионов и Держателя Пупа, который создал такое великолепие. Жаль, в Ядре нам нельзя будет пользоваться в качестве защиты силой Рефлектора. Но будем надеяться, что потенциала Концептора окажется достаточно.
– А если налить Рефлектор в бутылку и, когда станет совсем невмоготу, смачивать наше тактическое оружие водами этого священного озера? – выдвинул Охрипыч вполне логичную с виду идею.
– Не уверен, что от этого какой-то прок, – усомнился Рип. – Много ли калорий дадут тебе две молекулы мяса? Но, с другой стороны, затея может и сработать – ведь никто еще до нас не занимался в Ядре подобными вещами…

Глава 7

Что верно, то верно: первый со времен образования Проекционного Спектра прорыв шатунов в Ядро должен был стать заметной вехой в истории мира чемпионов. Этакая маленькая революция, грозившая основательно встряхнуть здешние устои. Еще сутки назад будущие революционеры занимались своими земными делами и ни сном ни духом не ведали, во что выльется их обыденная поездка в город Калиногорск. Как, впрочем, и остальные земляне, чей родной мир лопнул и исчез, будто мыльный пузырь. Тяжкое небось испытание: жить в удобном, как домашние тапки, мире и вдруг однажды оказаться жалким энергетическим сгустком на бескрайних просторах чужого космоса. Испытание куда похлеще, чем то, что выпало на долю героям экстравагантной советской комедии «Кин-Дза-Дза»…
Нам – находящимся под защитой Концептора шатунам – было, конечно, легче, нежели выброшенным за пределы Проекционного Спектра собратьям. Во-первых, мы продолжали жить в знакомых реалиях. И пусть, по мнению Рипа, реалии те являли собой одно сплошное ограничение, зато они не вгоняли нас в ступор своей откровенной чужеродностью. Во-вторых, прежде чем нам была открыта ужасная правда, мы успели свыкнуться с тем, что с окружающим миром явно не все в порядке. И потому история, что услышали мы на берегу озера Рефлектор, никому из нас не показалась бредом умалишенного горбуна. Следовало ли до конца считать ее правдивой? Наверное, нет. Но за неимением иного логичного объяснения творившейся вокруг катавасии пришлось пока довольствоваться версией Рипа. И, разумеется, выполнять его рекомендации.
Адаптер советовал немедленно выдвигаться в путь, но нам потребовалось еще полчаса, чтобы, фигурально выражаясь, вписаться в резкий поворот, начерченный нам злодейкой-Судьбой. Тяжко было не только мне – нечаянному виновнику гибели целой Вселенной, – но и пятерым моим товарищам по несчастью. А вернее, жертвам алчности Глеба Свекольникова, который позарился на загадочный артефакт и не внял конкретным предостережениям. Хотя что проку было теперь сокрушаться. Имейся в моей практике прецедент, когда изымание чужих долгов привело бы мир к катастрофе, я бы, конечно, сто раз померил, прежде чем отрезать. Но все мы сильны только задним умом – тоже, наверное, одно из ограничений, навязанных Держателем человечеству.
Сидевшая на прибрежном песке Веснушкина понурила голову и тихонько зарыдала. Дядя Пантелей хотел было утешить бедную Леночку, но передумал и, состроив выразительные глаза Тумакову, кивком попросил его позаботиться о девушке. Вот она, житейская мудрость. Паша тоже сейчас не находил себе места, того и гляди норовя удариться в панику. Но Иваныч быстро смекнул, как погасить охватившее молодежь отчаяние. Не сказав ни слова, он переключил внимание юноши и девушки друг на друга, после чего за них можно было больше не переживать. Тумаков нежно обнял Веснушкину за вздрагивающие плечи и начал что-то негромко шептать ей на ухо. Леночка отвечала Паше молчаливым киванием и хоть плакать не перестала, но давала понять, что старается обуздать волнение. А Пантелей Иваныч уселся неподалеку от молодежи и взялся молча размышлять о чем-то своем.
Охрипыч, напротив, пытался вернуть себе душевное равновесие, расхаживая взад-вперед по берегу и рассуждая вслух обо всем, только что услышанном. Я ненароком подметил, что, разговаривая сам с собой в спокойном тоне, прапорщик совершенно не употребляет бранных слов. Даже самых безобидных – тех, которые дозволял себе использовать при разговоре с дамами. А я уж было решил, что в этом плане Хриплый неисправим, как матерый рецидивист, и, наоборот, скорее изгнал бы из своего лексикона обычные слова, чем намертво въевшийся туда мат.
Но больше всех меня опять огорошила наша несравненная Агата Юрьевна. Даже тогда, на крыше крепости, когда Банкирша добровольно затесалась ко мне в команду, я был удивлен не так сильно, как теперь. Не иначе, нравилось Агате сначала создавать о себе стойкий стереотип, а потом вдруг рубануть сплеча и разрушить сложившееся о ней мнение.
Я стоял неподалеку от омываемой волнами армиллы и отрешенно пялился на прибой и бродившего по берегу прапорщика. После жесткого падения на мелководье тело мое ныло, а голова побаливала. Настроение, как и у всех, было отвратительнее некуда.
Агата приблизилась почти беззвучно – так, словно хотела застать меня врасплох, – и встала рядом, вертя в пальцах зажигалку. Я поморщился и совсем скис: мне сейчас только выговора от Банкирши недоставало. Но вместо того чтобы выразить шатуну Свекольникову общее презрение, она сунула в зубы сигарету, а затем протянула мне полупустую пачку и зажигалку.
– Угощайся, – предложила Агата примирительным тоном, чем и вогнала меня в замешательство.
Я исподлобья взглянул в карие глаза Банкирши и не обнаружил в них привычного недружелюбия. Его сменили усталость и обреченность. Однако, что характерно, в этом взгляде наличествовало куда больше естественности, чем в прежнем – надменном и холодном. А вообще красивые у Агаты глаза. Большие и выразительные, как у восточной царицы. Надумай Банкирша податься в кинематограф, шутя прошла бы кастинг на роль Клеопатры. И не исключено, что затмила бы на этом поприще саму Элизабет Тейлор…
Я и забыл, когда в последний раз закуривал, но счел невежливым отказываться от такого подарка. А он и впрямь был щедрым. Ведь Агата уже выяснила, что в Ядре нет табачных лавок, и, стало быть, разжиться сигаретами ей повезет лишь по возвращении в родную Проекцию. К тому же хитрая дамочка прекрасно знала, что я не курю, и потому ее поступок требовалось рассматривать не в качестве широкого жеста, а как попытку возведения моста взаимного доверия. И я был вовсе не против: путь предстоял опасный, да и финал его виделся слишком туманным. Самое время пойти на компромисс и растопить этот никчемный лед неприязни, дабы путешествие не стало для нас обоих в тягость.
Курево оказалось легким, однако с непривычки у меня все равно запершило в горле. Но я упорно скурил сигарету до фильтра, тем самым подчеркнув, что отнесся к дипломатическому жесту Банкирши с должным уважением.
– Наверное, пора бросать курить, – сказала Агата, пряча в карман зажигалку и пачку. – Все-таки не девочка уже, чтобы перед парнями светскую львицу изображать. Вот добью пачку и завяжу, пока есть возможность. И Держателя этого попрошу: пусть в настройках покопается и введет в Трудном Мире табачный мораторий. Полагаю, многие мне за это спасибо скажут… То есть сказали, если бы узнали, конечно. По крайней мере, в обществе анонимных курильщиков, где я одно время состояла, – точно.
– А что, разве у нас тоже есть такие общества? – поинтересовался я, пытаясь нащупать тему для поддержания разговора. Говорить об утраченном мире в прошедшем времени не хотелось – должна же была у нас остаться хоть мало-мальская надежда? – Мне всегда казалось, что это только за рубежом люди помешаны на разных обществах по интересам, где принято публично плакаться друг другу в жилетку и каяться в собственных грехах. Даже не верится, что ты посещала такие собрания.
– Да, была там пару раз, – с усмешкой призналась Банкирша. – Думала, это и впрямь поможет мне завязать с курением. Но как посмотришь на кислые рожи тех, кто тусуется на таких собраниях, послушаешь, о чем говорит эта публика, так рука сама за сигаретой тянется… Короче, плюнула, развернулась и ушла. Хотя многие мужики, наверное, разочаровались. Они-то ждали, когда я начну им душу изливать и обниматься с ними полезу, а тут такой облом. Забросить бы сюда всю эту чувствительную компанию и посмотреть, как им это понравится.
– Им сейчас по-любому хуже, чем нам, – заметил я. – Так что неизвестно, кто кому еще завидовать должен.
– У тебя остался кто-нибудь… там? – Агата задумалась, но так и не нашла подходящего определения для нашей погасшей Проекции. – Жена, дети, родители?
– Только отец, – ответил я. – В прошлом году семидесятилетний юбилей отпраздновал. Все сетовал, что мать не дожила, а так заодно бы и золотую свадьбу справили. Да как обычно, по традиции, бранился, что и он, похоже, не успеет понянчиться со своими внуками…
Я осекся. Странно все-таки повлиял на меня пережитый стресс. Стою и откровенничаю перед малознакомой женщиной, чего раньше не позволял себе даже с друзьями. Нет, так дело не пойдет. Надо держать себя в руках, а язык – на привязи. А то, не ровен час, впаду в ностальгию, расклеюсь и пиши пропало. Наедут в следующий раз уборщики или вышибалы, а Глеб Матвеевич – в глубокой депрессии. Вяжи его, враги, тепленьким, тащи прямиком на Катапульту, а он и слова против не вякнет.
– И не говори: такая же история, – махнула рукой Банкирша. – У меня младшая сестра в девятнадцать лет замуж выскочила. Так мама-папа ее поначалу ругали, а через три года, когда у нее уже двое детей народилось, мне в пример начали ставить. Забавно, да?.. Словно Агата у нас в родне ущербная какая-то! Но зато я теперь могу гордиться, что есть на свете человек, который ради меня даже пошел на убийство.
– Не было никакого убийства, – уточнил я. Рип проинформировал нас, что в Ядре для бессмертных чемпионов и шатунов мой пистолет, копья вышибал и когти уборщиков – суть одного поля ягода. А именно: устройства для кратковременного шока, способствующие обузданию нарушителей закона перед их препровождением на Катапульту. – Если бы я не выбросил тех чемпионов в Беспросветную Зону, они наверняка оправились бы от ран и уже через пять минут гнались за нами по пятам.
– Но ведь тогда ты еще не знал, что вышибалы бессмертны, – не согласилась Агата. – А это полностью меняет дело. Поначалу я, как цивилизованный человек, была, конечно, шокирована такими радикальными методами отстаивания справедливости. Но когда немного успокоилась, поняла, на какой риск ты пошел, применив огнестрельное оружие против того ублюдка. Везешь при себе деньги и драгоценности, знаешь, что если арестуют, то просто так не отмажешься, однако не убегаешь от вышибал, а достаешь пушку и вешаешь на себя три трупа. И все это – ради пятерых незнакомых людей, которые могут запросто выдать тебя милиции… Я почему-то считала, что ты только и ждешь повода, чтобы от нас отвязаться.
– Хотел бы отвязаться – сделал бы это безо всякого повода, – хмыкнул я, припомнив свое горячечное желание избавиться от свидетелей, после чего отшутился: – Просто неохота было в одиночку шляться по этим тоскливым холмам. Вот и решил, что с вами веселее. Какая-никакая, а компания.
– Извини за нескромный вопрос: давно ты занимаешься своей работой? Обычное любопытство, ведь раньше мне никогда не приходилось тесно общаться с такими людьми, как ты…
– С бандитами? – переспросил я.
– А кем ты сам себя считаешь? – увильнула от ответа Банкирша.
Я замялся: какой элементарный и одновременно заковыристый вопрос! Ставить себя в один ряд с отморозками, которые жили по принципу «украл – выпил – в тюрьму», было бы неправильно. Хотя общественное мнение и Уголовный кодекс не делали между нами особой разницы.
– Я – директор охранного агентства… – За столь короткий срок мне не удалось подыскать себе более приличную характеристику. – Охранная деятельность – понятие очень растяжимое. Я, конечно, не граблю людей на улицах, но иногда мне тоже приходится заниматься не вполне респектабельной работой. Раньше это случалось часто, теперь – время от времени. И так уже пятнадцать лет. Не исключено, что мне приходилось отстаивать интересы и директора твоего банка. Мир тесен… Когда в молодости я выбрал для себя эту жизнь, она казалась мне достаточно престижной. Просто в начале девяностых у молодежи был иной приоритет ценностей… Сегодня это всего лишь обычная работа. К сожалению, крайне узкоспециализированная и со строго ограниченным карьерным ростом. Если скажу, что после стольких лет она продолжает доставлять мне удовольствие, значит, совру. Видимо, это признак того, что я занимаюсь не своим делом, а может, просто кризис среднего возраста. В молодости передо мной лежал огромный выбор путей, но у меня не было опыта, чтобы отыскать для себя верный. Нынче опыта хоть отбавляй, а вот с выбором, увы, негусто. Точнее, его попросту нет. Поэтому приходится утешаться тем, что я не один такой, кто, вступая в жизнь, ошибся дверью.
Агата посмотрела на меня с таким видом, будто я не ответил на ее вопрос, а выдвинул очередную мудреную теорию происходящего вокруг нас безобразия.
– Наверное, приятели называли тебя философом, – предположила Банкирша.
– Почти угадала, – ответил я. – Не философом, а Лингвистом. Из-за полутора курсов высшего образования. А также потому, что я чересчур усердно «фильтровал базар» и принципиально не употреблял модных жаргонных словечек. Некоторых сверстников мои манеры нервировали, зато со «стариками» я всегда находил общий язык. Вот один из них и приклеил мне это прозвище.
– А где ты учился, если не секрет? – полюбопытствовала Агата. Я назвал институт и год, когда меня выперли оттуда со второго курса. Собеседницу мой ответ искренне удивил: – Серьезно? Да ведь я тоже в тот вуз поступила, только годом позже и на экономический факультет! Возможно, мы с тобой даже где-нибудь встречались. Я тогда с парнем дружила, твоим одногодком, но вы с ним на разных факультетах учились. Борис Кучумов его звали. Он еще боксом занимался…
– Это Борька-Монгол, что ли? – в свою очередь удивился я. – Как же, знаю! Друзьями мы с ним не были, но на ринге не раз встречались. Я ему однажды бровь сильно рассек, чуть глаз не выбил.
– Помню-помню, когда это случилось! – улыбнулась Агата. – Так вот кто, оказывается, моего парня покалечил! А он, паразит, в красках рассказывал мне про нападение пятерых хулиганов!.. И впрямь, тесен мир… А Борька через два года сначала меня бросил, потом – институт, и с тех пор мы с ним ни разу не виделись. Где он теперь, интересно знать.
– Убили его десять лет назад, когда центровая и григорьевская группировки железнодорожный рынок делили… – ответил я. Не следовало сообщать Агате такие известия именно сейчас, но я поздно спохватился. – Монгол за интересы григорьевских выступал. Их тогда много полегло – чуть ли не половина всей бригады. Мы – курганские – в том переделе не участвовали, поэтому как именно Борька погиб и где похоронен, мне неизвестно… Сочувствую.
– Да ладно, все в порядке, я и лица-то его почти не помню, – отмахнулась Банкирша, но в глазах у нее все же блеснула грустинка. – Говоришь, десять лет назад это случилось?.. Значит, если наш местный черномордый друг не лжет, Борька сейчас должен быть десятилетним пацаном… или девчонкой. И жить где угодно… Просто абсурд какой-то!
– Когда восстановим Трудный Мир и вернемся назад, мы об этом даже не вспомним. – Я нарочно сказал «когда», поскольку хотел немного обнадежить Агату. В действительности мне нужно было произнести лишь робкое «если», ибо делать крупные ставки на такое будущее, как у нас, являлось неразумным. – И ты ничего не узнаешь о Борьке Кучумове, потому что вряд ли я вообще буду с тобой о чем-нибудь говорить. Мы сойдем с поезда и разбежимся по своим делам, понятия не имея, куда заезжали по дороге.
– А тебе хочется, чтобы все закончилось по-другому?
– И да, и нет, – честно признался я. – Мы собираемся восстановить самый отвратительный мир из всех, которые создал Держатель, даже не задумываясь о том, что, возможно, в соседних Проекциях нам жилось бы гораздо легче. Мы так привязаны к нашей реальности, что любую другую готовы априори считать враждебной. Но, с другой стороны, кто я такой, чтобы решать за вас и за остальное человечество? Так что придется исправлять свои ошибки, хочется мне того или нет. В конце концов, наш Трудный Мир был не так уж и плох, иначе стали бы мы вообще горевать о нем?..

Единственный доступный нам путь в Ядро был той самой лифтовой шахтой, что находилась внутри крепости. Концептор отлично справлялся со своей задачей и делал все возможное, чтобы облегчить нам восприятие чужой действительности. Мы обязаны были перемещаться из пограничной Карантинной Зоны к центру Ядра – так называемой Оси. Она являлась средоточием всех технических служб Проекционного Спектра, единственным связующим звеном между Источником и Рефлектором, а также главной несущей конструкцией самого Ядра. В ней же обитал и Держатель Пуп. Нарисованное нам Концептором мироустройство, как и маршрут нашего продвижения, выглядело в целом логично. Шахта шла вертикально вниз, и если предположить, что в данный момент мы находились на поверхности иной планеты, то, начав путешествие на лифте, стали бы углубляться в ее недра. То есть прямиком к Ядру.
Впрочем, с некоторыми логическими задачками Концептор все же не справился. Не будь с нами Рипа, мы никогда не сумели бы вызвать лифт и управлять им. Не потому что пульт управления являлся чересчур мудреным – на лифте вообще отсутствовали какие-либо рычаги и кнопки. Это была обычная железная платформа, приводимая в движение опять же непонятно чем. Узкий зазор между краем платформы и стеной шахты не позволял нам рассмотреть подъемный механизм.
Транспорт прибыл через пять минут после того, как мы возвратились в крепость. Ситуация с лифтом была такой же парадоксальной, как и со здешними дверьми. Только теперь все произошло с точностью до наоборот. Пока мы в недоумении ходили вокруг шахты и заглядывали в ее жерло, Рип непостижимым для нас образом приказал лифту отправиться наверх. А сообщил компаньон нам об этом лишь тогда, когда Хриплый не выдержал и осведомился, не пора ли наконец дернуть нужный рубильник.
– В каком смысле «уже дернул»? – переспросил прапорщик горбуна, когда тот объяснил ему, что все тип-топ и беспокоиться не о чем. – Ты, мужик, мне мозги не компостируй – я с тебя глаз не спускаю, так и знай! Или кнопка от лифта у тебя в кармане пальто запрятана?
– Нет здесь никаких кнопок, – просветил его адаптер. – Рип – чемпион и, стало быть, может в рамках дозволенного манипулировать энергией Света. Все, что вы видите вокруг себя, – это и есть Свет, которому Концептор придал удобную для вас материальную форму. Конечно, я не могу мысленным приказом, например, разрушить или возвести крепостные стены – такая трудоемкая операция по силам лишь Держателю Пупу. Но управлять транспортом – это мы запросто.
– Значит, ты просто пожелал, чтобы лифт поднялся, и все? – спросил я.
– Нет, не все, – помотал головой Рип. – Я заикнулся о мысленном приказе лишь затем, дабы вы уяснили принцип, по которому в Ядре работают подобные технологии. На самом деле все гораздо сложнее. Вот вы сумеете объяснить мне, как вам удается открывать наши двери?
– Чего там объяснять: берем и открываем, – пожал плечами Хриплый.
– То-то и оно, – горестно вздохнул адаптер. – Это для вас все элементарно, а для меня – невыполнимо. А здесь обратный случай. Я беру и вызываю лифт, а вы сколько ни тужьтесь, все без толку.
– Quod liced Jovi, non liced bovi! – важно изрек Тумаков, подводя итог очередной просветительской лекции. – Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку. Так древние римляне говорили.
– Не умничай, студент, – цыкнул на Пашу Хриплый. – И без тебя голова пухнет. Вы лучше с Леночкой свои вещички перетряхните и, что не нужно, оставьте. Не резон к Держателю с таким багажом переться. Сдается мне, погоняют нас еще по Ядру чемпионы, как обожравшихся клевера коров. Так что лучше сразу от балласта избавьтесь, чем зря силенки на него переводить.
Этот практичный совет Охрипыча, как и предыдущие, тоже был очень своевременным. После непродолжительной сортировки содержимого наш багаж утрясся до двух спортивных сумок, портфеля и перевязанной скотчем коробки из-под Леночкиных туфель. Одна сумка являла собой «квинтэссенцию» некогда объемной поклажи Тумакова и Веснушкиной. Вторая – та, что принадлежала Агате, – вместила в себя необходимые вещи хозяйки и мои деньги, бросать которые на берегу я наотрез отказался, хотя их ценность в Ядре и упала до уровня туалетной бумаги. Впрочем, никто меня за это не осудил: выбрасывать деньги, пусть даже обесценившиеся, без особой нужды было глупо – ведь еще неизвестно, каким сектором повернется к нам колесо фортуны. Инкассаторские обязанности я по-прежнему закрепил за собой, хоть и зарекался намедни пальцем притрагиваться к багажу Банкирши. Но кто бы мог тогда предугадать, что не пройдет и суток, как мы окажемся с этой кареглазой стервой на дружеской ноге.
Портфель дяди Пантелея тоже заметно похудел, оставив в крепости компактный радиоприемник, набор хрустальных фужеров (судя по всему, купленных Иванычем кому-то в подарок) и пухлый том Достоевского. При всем уважении к гению русской словесности, в Ядре его книгу пришлось оценивать не по литературным критериям, а по весу, который оказался отнюдь не в ее пользу.
А в коробку из-под обуви мы упаковали наш бесценный Концептор – мощное, по словам прапорщика, тактическое оружие и последнюю надежду ввергнутого во мрак чужой Вселенной человечества. Забота об артефакте была поручена самому аккуратному и ответственному члену нашей команды – Агате Юрьевне. Можно было бы поручить это дело и дяде Пантелею, но в пользу Банкирши говорила ее хорошая физическая форма, что для хранителя Концептора являлось куда более важным требованием.
Ранее претендовавший на эту должность Рип что-то недовольно проворчал, но возмущаться не стал. Несмотря на его клятвенные заверения в дружбе, он прекрасно осознавал, что мы не доверим наше единственное сокровище чемпиону, который в любой момент может сбежать вместе с Концептором и бросить нас у разбитого корыта.
Когда лифт был еще далеко, я спросил Рипа о том, что раз уж все мы бессмертные и умереть нам здесь, в общепринятом смысле, не светит, не проще ли будет прыгнуть в шахту и долететь до Ядра, так сказать, своим ходом. Ляпнул я это, естественно, не подумав, и адаптер быстро остудил мой нездоровый энтузиазм.
– Дерзай, – ехидно проговорил Рип и сделал в сторону шахты приглашающий жест. – Только помни, что вдали от Источника все полученные тобой при приземлении травмы будут заживать со стандартной земной скоростью. Прикинь, сколько пройдет времени, прежде чем мешок дробленых костей снова превратится в полноценного человека и сможет продолжить путь? За этот срок уборщики успеют отправить тебя в Беспросветную Зону столько раз, сколько ты в своей Проекции жизней не прожил.
Я потер ушибленную намедни спину и мысленно зарекся впредь выдвигать столь идиотские предложения.
– Кстати, о чем ты шушукался с теми уборщиками, пока мы собирались? – спросил я.
– Просто порекомендовал им впредь держаться подальше от нас и передать это остальным, – ответил адаптер. – Как думаешь, в каком направлении полетит эта стая, когда мы удалимся и воздействие Концептора на уборщиков закончится?
– Сомневаюсь, что ты их напугал, – поморщился я. – Парни явно не дураки и сообразят, что без поддержки Рефлектора мы для них – легкая добыча.
– Безусловно, ты прав, – не стал отрицать Рип. – Но, по крайней мере, инстинкт самосохранения я в уборщиках пробудил. Так что пока мы будем двигаться по тоннелю, они не свалятся нам на головы…
Платформа прибыла, и мы, не мешкая, перебрались на нее. Рип таким же непостижимым для нас образом активировал лифт, а затем – плиты крепостного пола, сомкнувшиеся над нашими головами, как только мы опустились в шахту. Едва это произошло, стены тут же зажглись мягким белым светом, отчего я почувствовал себя словно внутри большой люминесцентной лампы. Хорошо, хоть платформа не обладала такой подсветкой, а иначе казалось бы, что мы не ехали на лифте, а парили в световом потоке, подобно настоящим чемпионам. Уму непостижимо, как они ориентировались в сплошной белизне, раскинувшейся на огромное пространство, и при этом не могли самостоятельно освободиться из своих примитивных тюрем. Впрочем, пора было уже прекращать удивляться подобным вещам и мерить Ядро земной логикой.
Я никогда не страдал клаустрофобией, но чем глубже мы опускались в тоннель, тем сильнее накатывало на меня беспокойство. На равномерно освещенных, идеально гладких стенах глазу было совершенно не за что зацепиться. Поэтому я судил о скорости нашего спуска лишь по собственным ощущениям. Кровь прилила к голове, а к горлу подкатила тошнота. Мы двигались вниз достаточно быстро и, если судить по времени, спустились за первые пять минут на приличную глубину. И пусть пространственно-временные параметры были в Ядре относительны, мне все равно не удавалось избавиться от мерзкого страха, что испытывает человек, впервые угодив в глубокое подземелье. Наше нахождение здесь казалось абсолютно противоестественным: земная твердь была обязана лежать у меня под ногами, а не возвышаться над головой миллионами тонн грунта. Благо тут отсутствовала жара, что на аналогичном уровне земных недр уже наверняка сварила бы нас заживо.
Все в напряжении молчали. Веснушкина робко прижалась к Пашиному плечу, от чего раньше Тумаков просто сиял бы от радости, но теперь на его лице была написана та же неуверенность, что и у подруги. Агата нервно покусывала губу и барабанила пальцами по коробке с Концептором. Дядя Пантелей задумчиво уставился под ноги. Охрипыч озирался по сторонам и ежеминутно посматривал на Рипа. А он стоял у края платформы, скрестив руки на груди, и что при этом думал, являлось для всех загадкой. Главный индикатор человеческих чувств – лицо – был скрыт у адаптера непроницаемой черной пеленой, но поза компаньона выглядела уверенной, а значит, все пока шло по плану. Вот только по какому плану: по нашему общему или же по секретному плану Рипа, использующего нас в своей политической игре?..
– Что внизу? – спросил его прапорщик, указав в пол. – В смысле, далеко ли до дна и где именно мы должны выйти?
– Хороший вопрос! Понятия не имею! – развел руками Рип. – По милости Концептора я еду по этому тоннелю впервые, как и вы. А насчет точки прибытия могу сказать лишь одно: если сравнивать Ядро с вашими городами, то у вас подобное место называлось бы окраиной. В этой части Ядра обитают чемпионы, которые прибыли сюда незадолго до открытия Проекционного Спектра. Так сказать, последние счастливчики, кому удалось проскочить в городские ворота, перед тем как они закрылись намертво.
– Нам нужно опасаться этих чемпионов?
– Нам нужно остерегаться каждого обитателя Ядра. Но из всех чемпионов «молодежь», пожалуй, самая безобидная. Занятий ей не дают, а значит, мы для них не представляем никакого интереса. Однако есть один нюанс: если Пуп бросит клич, что тому чемпиону, кто остановит нас на окраине, будет позволено вне очереди переселиться поближе к центру, нам могут устроить весьма горячий прием… Но в любом случае этого не случится до тех пор, пока уборщики не вернутся и не доложат о своем поражении…
Поездка продолжалась еще минут двадцать – не иначе, на поверхность пустая платформа поднималась и вовсе с устрашающей скоростью. Мое разыгравшееся воображение уже начало рисовать потоки раскаленной магмы, что бурлили за стенами шахты. Сколько километров в земном исчислении мы отмахали за это время, нельзя было счесть даже приблизительно. Но наверняка тоннель простирался в глубь иллюзорной планеты не меньше, чем знаменитая Кольская буровая скважина – на Земле.
Остановка выдалась неожиданной и жесткой. Наши ноги подкосились, и все мы, кроме Рипа, попадали на площадку. На сей раз прапорщицкую брань поддержала даже благородная прослойка нашего общества. Банкирша и Иваныч коротко, емко и с чувством отозвались обо всех без исключения чемпионах, пожелав им отнюдь не доброго здравия. Хитрый Рип тут же открестился от обвинений в свой адрес и заверил, что будь он в курсе неисправности тормозной системы лифта, то загодя известил бы об этом компаньонов.
– Ну и куда теперь? – гневно спросил Охрипыч, поднимаясь с пола и потирая ушибленный локоть.
Раздражение прапорщика было вызвано не столько болезненным падением, сколько видом финишного пункта, на котором мы совершили не то резкую остановку, не то аварийную посадку. Платформа больше не двигалась – это очевидно, – но нас окружали все те же светящиеся стены, в коих не было ничего даже мало-мальски похожего на выход: ни дверей, ни люков, ни отдушин.
– Застряли, – констатировал факт дядя Пантелей и обратился к адаптеру: – Уважаемый, вызывайте диспетчера, пусть он вытаскивает нас отсюда. Лучше добровольно сдаться властям, пока они сами сюда не нагрянули. Возможно, явка с повинной нам зачтется.
– Один момент, – попросил Рип и начал медленно обходить шахту по периметру. – Это вам не Земля. Здесь лифты не ломаются и не выключаются на полдороге по чьей-либо прихоти. Сейчас разберемся, в чем причина… Ага, нашел! Просто мы прибыли не на конечный пункт, а в распределительный узел. Когда вышибалы тащили меня наверх, я не обратил на это внимания, но сейчас вижу, куда именно нас занесло.
И продолжил обход. Боясь ему помешать, мы молча дождались, пока изучающий обстановку Рип не обогнет всю площадку. Но он счел необязательным посвящать компаньонов в суть сей процедуры и, как только закончил ее, сразу поманил нас к участку стены, выбранному адаптером по одному ему известному признаку.
– Нам сюда, – твердо заявил Рип, ткнув пальцем в стену. – Уверен на сто ваших земных процентов.
– Не так шустро, счетовод хренов, – осадил его Хриплый. – Что за распределительный узел и на кой ляд я должен биться головой именно в эту стену, а не в противоположную?
– Ну почему из шести миллиардов шатунов Трудного Мира мне достались только самые отъявленные скептики! – взмолился чемпион, но просьбу Охрипыча уважил. – Распределительный узел – это специальный транспортный шлюз, через который здешние обитатели могут попасть в любую отдаленную точку Ядра, минуя закрытый для них центр. А данный узел обладает вдобавок выходом в Карантинную Зону, откуда мы с вами только что прибыли. И если в обычном тоннеле нам не пришлось бы выбирать, куда идти, то в распределительном узле мы имеем возможность проложить для себя наиболее оптимальный маршрут. Чем я сейчас и занимался. Или желаете сделать эту работу сами? Пожалуйста, я не возражаю.
– Не злитесь, уважаемый, – встрял в перебранку дядя Пантелей. – Архип вовсе не хотел вас обидеть. Просто растолкуйте необразованным шатунам, где здесь двери, и все.
– Тут нет дверей в известном вам смысле, – пояснил адаптер. – Видимо, поэтому Концептор и отказывается их демонстрировать. Однако и стен как таковых тоже нет. Вернее, они есть, но это не обычные стены, а мембраны, закрывающие входы в каналы для мгновенного перемещения… Короче, вы идете или остаетесь здесь?
– Так бы сразу и сказал! – буркнул Охрипыч. – Думаешь, мы настолько тупые, что не въехали бы с полпинка? Ладно, показывай, куда нырять. Только чур, чемпионы – вперед. Сам понимаешь, негоже шатунам вперед батьки в мембрану лезть…

Никаких экзотических ощущений при прохождения сквозь световую стену я не испытал. Просто вытянул руки вперед и провалился в пустоту. Буквально, так сказать, вышел в свет. Шаг, и призрачная мембрана осталась позади…
…А впереди ничего не оказалось. Я будто нырнул с открытыми глазами в холодный жидкий гудрон, разве только дышать не перестал. Вокруг царила кромешная тьма, такая же густая, какая нахлынула на меня в поезде, когда я пристрелил Рипа. Да и морозец, который опять-таки за минувшие сутки мне доводилось переживать не впервые, ударил нешуточный.
«Концептор накрылся!» – подумал я, решив, что внезапно обрел истинную форму шатуна и начал воспринимать мир таким, каков он должен быть в действительности. Но в следующее мгновение руки мои уперлись в нечто вполне осязаемое и узнаваемое даже на ощупь – человеческую спину.
– Браток, ты? – раздался из мрака голос Охрипыча, прошедшего через мембрану сразу передо мной.
– Я, – откликнулся я, хотя, если честно, полной уверенности в этом у меня не было.
– Видишь что-нибудь? – с надеждой осведомился Хриплый.
– Нет, – признался я.
– Фу-ух, слава тебе, Господи! А я уж было решил, что ненароком ослеп, – облегченно выдохнул прапорщик и зычно воззвал в темноту: – Эй, Рип, как это прикажешь понимать?
– Что за прикол? – ответил ему вместо Рипа откуда-то с другой стороны растерянный Паша Тумаков.
– Стой, где стоишь, студент. И ты, браток, не двигайся, – порекомендовал нам Охрипыч. – Бате и женщинам то же самое накажите. А то, не ровен час, навернетесь куда-нибудь, и ищи вас потом в потемках. А я пока этого чудика в дурацких ботах пошукаю. Сдается мне, кинул он нас через колено и слинял под шумок.
– Да здесь я, здесь! – обиженно отозвался из темноты адаптер. – Только не паникуйте – это всего лишь временное недоразумение. Просто мы с вами сейчас на одной стороне Ядра, а Агата с Концептором – на другой. Но как только она покинет распределительный узел и присоединится к нам…
– Я уже с вами! – подала голос Банкирша. – И бриллиантовая пепельница со мной. Обо что ее надо тюкнуть, чтобы изображение включить?
– Прошу вас: только без деструктивного воздействия! – взмолился Рип. Видимо, он не понял, что Агата шутит, ведь о наличии у нашей «ледышки» чувства юмора был осведомлен пока только я – единственный человек, с которым она недавно имела дружескую беседу. – Э-э-э… значит, говорите, Концептор при вас? А вы точно в этом уверены?
– Так же точно, как и в том, что ты – тупой самонадеянный болван! – вскипела Агата. – Опять напортачил, только теперь не на Глеба, а на меня хочешь вину свалить?! А ну выводи нас из этой задницы, пока я до тебя не добралась!
«Вот так протекция! – удивленно подумал я и, чего уж тут скрывать, здорово воспрянул духом. – Стыдно, Глеб Матвеевич: четвертый десяток разменял, а оказывается, ни черта ты не разбираешься в женщинах!»
– Странно… Очень странно… – Похоже, у адаптера больше не имелось иных объяснений случившемуся. – Этого я никак не ожидал…
По коже у меня пробежали мурашки, только мороз тут был уже ни при чем.
– Ой, а что случилось?.. И холодно-то как! Паша, ты где? – Веснушкина только что прошла через световую стену и получила свою порцию впечатлений.
– Я здесь, Лена! – Тумаков постарался взять бравый тон, но голос студента все равно дрожал. – Все будет в порядке! Дай мне руку!.. Вот молодец! Иди сюда…
– Отцепись, Свинг! – тут же возмутилась Банкирша. – Я тебе не Лена и в твоих утешениях не нуждаюсь!
– Извините, Агата Юрьевна… – промямлил смущенный Паша, по ошибке ухвативший в темноте за руку не Веснушкину, а Банкиршу. – Я подумал, что вы…
– Прав товарищ военный: ты и впрямь много думаешь, – оборвала его Агата, но уже без злобы. – Если бы от этого еще какая польза была… Погоди, сейчас свет зажгу.
Раздалось чирканье зажигалки, но огонек, который в таком мраке был бы виден, наверное, за несколько километров, так и не появился.
– Сдохла, что ли? – проворчала Банкирша, обращаясь к зажигалке, и тут же вскрикнула: – Ай! Жжется, сволочь!.. Значит, все-таки работает! А почему огня не видно?
Никто, разумеется, Агате эту загадку не объяснил. Даже Рип, который пристыженно заткнулся и выдавал себя в темноте лишь топаньем громоздких ботинок. Чем конкретно он там занимался, неизвестно, но, очевидно, спешно искал выход из нашего щекотливого положения. Мне пришла на ум удручающая мысль, что, помешав ссылке разгильдяя-адаптера в Беспросветную Зону, мы совершили вовсе не благо, а тяжкое преступление. Как перед обитателями Ядра, так и перед шатунами других миров. Чемпионы, по чьей халатности гибли Вселенные, не заслуживали амнистии, подобно обвиненным в массовом геноциде военным преступникам.
Позади меня послышалось стариковское покашливание и кряхтение. Это означало, что замыкающий нашей группы – дядя Пантелей – покинул шахту и присоединился к нам. Теперь все были в сборе, оставалось лишь выяснить, какого черта мы вообще сюда заявились.
– «Куда ты завел нас, лях старый вскричал. Туда, куда нужно, Сусанин сказал…» – продекламировал Иваныч знакомые мне еще со школьной скамьи рылеевские строки. Наш «Сусанин» не ответил, лишь сопел и топал, усердно занимаясь поисками. А может, только создавал вид, что развернул кипучую деятельность. По-моему, второе больше походило на правду.
Однако не успел дядя Пантелей повторить вопрос, как у нас под ногами возникла узкая – всего пару метров, – уходящая в темноту, мощенная камнем дорога, на которой мы, судя по всему, до этого и стояли. Следует уточнить, что она вовсе не засветилась, подобно стенам лифтовой шахты. Дорога в мгновение ока возникла буквально из ничего, в то время как остальной мир продолжал отсутствовать. Мы и Рип тоже обрели видимость, причем различали друг друга даже тогда, когда стояли на фоне непроглядной тьмы. Нас и дорогу будто вырезали по контуру и наложили поверх черной копировальной бумаги, без каких-либо светотеней и прочих нюансов, которыми принято оживлять картины в мире, где есть много источников освещения.
Более жуткой фантасмагории я наяву еще не видел. Распиленные на ходу вагоны, моря без волн, горбуны с крыльями, светящиеся шахты и другие встреченные нами по пути чудеса и близко не стояли рядом с этой дорогой, что возникла во мраке по нашему хотению, но непонятно чьему велению. Она начиналась сразу за спиной дяди Пантелея и идеально прямой линией уходила вдаль, постепенно растворялась в темноте. Которая сильно искажала пространство и не позволяла определить расстояние до условного горизонта – точки исчезновения дороги.
– «Быть может, отрубим Сусанину ногу? Не надо, ребята, я вспомнил дорогу!» – стараясь подбодрить Леночку, закончил Паша начатое дядей Пантелеем цитирование поэтической классики. Правда, эти слова принадлежали перу уже не Рылеева, а неизвестного народного зубоскала.
Леночка даже не улыбнулась. Впрочем, Тумаков не обиделся: Веснушкина крепко держала его за руку, тем самым показывая, кому она готова доверить заботу о своей жизни. Паша дрожал от холода и страха, но во взгляде его светилась гордость. И, надо заметить, вполне заслуженная.
– Ай да адаптер, ай да сукин сын! – довольно хлопнув в ладоши, воскликнул Охрипыч. – А я уж было отчаялся и решил, что нам придется или возвращаться на распредузел, или во тьме, как слепым котятам, тыкаться. Ну хоть такая хреновая тропка, и то дело!
– Вынужден признаться: я к этому отношения не имею, – озадаченно проговорил Рип. Он успел отдалиться от нас в темноте на десяток шагов и теперь озирался, явно ожидая какого-то подвоха. – Могу предположить, что Концептор пока обработал лишь часть полученной информации и выдал нам на первое время необходимый жизненный минимум: несколько пространственных координат, гравитацию, атмосферу и приемлемый климат.
– Да, и впрямь потеплее стало, – согласилась Агата, после чего вновь чиркнула зажигалкой и убедилась, что огонь в этом донельзя примитивном мире также восстановил свои свойства.
– А из-за чего такие «тормоза»? – заботливо обняв продрогшую Леночку, спросил Тумаков Рипа. – Концептору не хватило мощности? Ну знаете, как в компьютерных программах по обработке графики: чем сложнее прорисовка картинки, тем сильнее нагрузка на процессор и видеоускоритель. Иногда система вообще не справляется с задачей, захлебывается и «виснет».
– Вряд ли причина кроется в мощности нашего артефакта, – помотал головой адаптер. – Скорее всего, у Концептора не получается придать этой области Ядра привычную вам форму. Поэтому он и набросал для нас одни ориентиры. Чтобы мы сумели без проблем отыскать отсюда выход, и не более того.
– Ты сказал, мы попадем на городскую окраину, – напомнила Банкирша. – Неужто Концептору нельзя нарисовать здесь несколько улочек, рощицу и, скажем, табачный киоск? Вряд ли наша умная пепельница не справилась бы с такой элементарной для нее задачей.
– Мы пришли не туда, куда я собирался поначалу вас доставить, – возразил чемпион. – Я не могу адекватно перевести название этой области Ядра на ваш язык. Поэтому давайте поскорее уберемся отсюда, и все. Согласен: место довольно неприятное. Но оно располагается гораздо ближе к Источнику, чем окраина, и потому…
Он не закончил, поскольку в этот момент с нами заговорил мрак. Конечно, правильнее будет сказать, что из мрака раздались незнакомые громкие звуки, но такое определение не даст прочувствовать их грандиозную мощь и всепроникающий ужас. Раньше я лишь приблизительно представлял, где у человека находятся поджилки, что обычно начинали трястись от страха. Но теперь, когда мои колени задрожали, а ноги сковала предательская слабость, я наконец-то прояснил для себя эту анатомическую загадку.
Взбудораживший нас звук походил на протяжный тоскливый стон. Вот только что за чудовищная глотка могла его исторгнуть, было решительно непонятно. У Концептора и впрямь имелись причины впасть в замешательство – на Земле таких колоссальных существ не водилось, это однозначно. Даже в океанах – обители стотонных китов и прочих гигантов. Единственной пришедшей мне на ум аналогией являлся левиафан, у которого разболелись зубы, потому что я все равно не знал, как выглядит этот легендарный библейский монстр. В нашем случае его размер должен был превышать гору, а трубный глас такого чудовища, казалось, мог поколебать сами столпы мироздания.
Не успел этот стон умолкнуть, как его подхватил другой, столь же унылый и громогласный. Значит, левиафанов во мраке обитало как минимум двое. Впрочем, у нас отсутствовало желание знакомиться и с одним. Есть в природе тайны, разгадкой которых лучше вообще никогда не заниматься, поскольку, если тебе и повезет после этого выжить, доверить свои секреты ты сможешь лишь врачам психиатрической лечебницы.
– Что это? – практически одновременно спросили Рипа Веснушкина, Банкирша и дядя Пантелей.
– Гасители! – вмиг упавшим голосом отозвался адаптер. – Но раньше их никогда здесь не было! Вот почему так темно! Дело вовсе не в Концепторе – мы окружены гасителями! Я ошибся: это неверный путь! Очень жаль! Простите Рипа, люди!
– Нашел время извиняться! – бросил я, однако горбун меня уже не слышал. Комично переставляя ноги в безразмерных ботинках, он во все лопатки удирал вдаль по дороге, как и тогда, в крепости, бросив нас на произвол судьбы. Только на сей раз явно не для того, чтобы подыскать позицию для удара по врагу. Ни о каких тактических маневрах на узенькой дорожке нельзя было вести и речи. К тому же с кем и какими средствами нам предстояло воевать? Семь инфузорий против двух кашалотов… И смех и грех!
– А ну стой! Убью гада! – пригрозил прапорщик Рипу, видимо забыв в горячке, что тот бессмертный. Адаптер на угрозу не отреагировал и резво уносился прочь, плюнув на все планы и доверившихся ему шатунов.
– Трусливый мудак! – выкрикнула Агата вслед дезертиру. – Да чтоб ты в поворот не вписался!
Что могло так напугать чемпиона, если из двух зол он предпочел неминуемую ссылку в Беспросветную Зону? Впрочем, гадать об этом было некогда. Рип не пожелал дожидаться появления гасителей, а значит, и нам не стоило тут задерживаться. Возвращение в распределительный узел было, очевидно, уже невозможно, иначе с чего бы горбун выбрал этот маршрут для отступления?
– Бегом марш! – скомандовал Охрипыч, выводя нас из смятения, затем пропустил вперед безропотно повиновавшуюся группу и вместе со мной побежал замыкающим. Больше всего нас беспокоил нерасторопный дядя Пантелей. Он тоже это понимал и потому, не желая быть для всех обузой, собрался с силами и припустил по дороге неуклюжей, но энергичной трусцой.
Как только мы начали бегство, во мраке снова раздались заунывные стоны двух страдающих левиафанов. Невозможно было определить, приближаются они к нам или остаются на месте: низкий тревожный звук, от которого в жилах леденела кровь, раздавался отовсюду. Но надо полагать, что уйти незамеченными нам было уже не суждено.
Бежать по узкой дороге было довольно боязно. Из-за отсутствия пространственных ориентиров чудилось, будто ты лишь перебираешь ногами, а дорога движется под тобой, как транспортерная лента. Для удобства мировосприятия недоставало буквально одной детали: обычных звезд, что придали бы окружающей нас черноте пусть фантастический, но все-таки знакомый облик. Бег по дороге, проложенной к звездам, походил бы на красивый сон; бегство сквозь мрак от таившихся в нем чудовищ являло собой кошмар, от которого нельзя было проснуться…
Все это здорово сказывалось на скорости передвижения. Будь я один, и то вряд ли сумел бы рвануть сейчас во весь опор. Ни одному из чувств нельзя было доверять. Голова кружилась, и я мог в любой момент сойти с дороги. Проверять же, что скрыто во мраке на обочине, было бессмысленно. Даже окажись там твердая почва, не было никакой гарантии, что через пару шагов она не оборвется в бездонную пропасть.
Отколовшийся от компании Рип уже скрылся с глаз, из чего следовало, что незримая линия горизонта располагается от нас не слишком далеко. Начало дороги тоже пропало из вида, и теперь нам приходилось уповать лишь на удачу – особу ветреную и совершенно беспринципную. Горбун явно решил оставить нас гасителям в качестве приманки и таким образом выиграть у них фору. Расчетливый мерзавец, знать бы только, чего он так боится… Хотя, на самом деле, лучше все же оставаться в неведении, ибо ничего хорошего те знания нам не несли.
Следующая череда стонов прозвучала гораздо громче. Это означало, что гасители приближались и с минуты на минуту должны были нас настичь. Я достал пистолет из кобуры, хотя и осознавал смехотворность нашего единственного контраргумента. И все же нельзя было позволить проглотить себя, будто планктон, так ничего и не предприняв в свою защиту. Глядя на меня, прапорщик тоже извлек подаренный студентом нож и тоже сильно сомневался, что сумеет устрашить им гасителя. Но при заранее очевидном поражении сдаваться без боя мы с Охрипычем не намеревались. Много чести было бы чемпионам, чей собрат только что бросил нас на произвол судьбы и удрал без малейшего зазрения совести.
Первого гасителя мы заметили спустя пару минут. Утверждать с полной уверенностью, что это был именно он, глупо – что мы вообще знали о здешних обитателях? Но кто бы там ни нарисовался из мрака, нагнать на нас ужаса ему удалось.
От нового, еще более громкого стона, казалось, задрожал даже воздух. А в следующий миг по правую обочину возникла высоченная стена, которая двигалась с нами в одном направлении. Вид у нее был довольно отвратительный. Бурая, кожистая, покрытая сеткой папиллярных линий и все время пульсирующая, она передвигалась гораздо быстрее нашей группы. Стена была настолько близко, что при желании мы могли потрогать ее руками. Вот только ни у кого из нас такого желания и в мыслях не возникло.
Бегущая впереди Веснушкина закричала, шарахнулась в сторону и, если бы не бдительный Паша, точно слетела бы с дороги. Сколько ни готовились мы к неожиданностям, очередное преображение окружающего мира вновь вогнало нас в смятение. Мы сбились с шага, открыли рты и уставились на стену, пытаясь сообразить, что это такое.
Долго гадать не пришлось. Слишком характерно поверхность стены напоминала кожный покров живого существа титанических размеров. Кого-то, наподобие червя или угря, в сравнении с которым человек выглядел не то что жалко, а… Да вообще никак не выглядел. Стоило этому существу сместиться на метр левее, и нас попросту размазало бы по дороге, словно капли воды – автомобильной покрышкой. Но, вероятно, именно в дороге и заключалось наше спасение. Монстр полз (летел? плыл?) впритык к дорожной обочине, но на наш путь не вторгался. Впрочем, это еще не гарантировало безопасности. Возможно, гаситель хотел сначала немного развлечься и посмотреть, как мы отреагируем на его появление.
А вскоре зрителей стало двое. Не успели мы в полной мере оценить авторитетные габариты первого исполина, как с левого фланга возник его не менее внушительный собрат. Исторгаемый ими инфразвук завибрировал в тесном коридоре из подвижных стен, готовых расплющить нас в любую секунду. Мы оказались отрезаны от мрака, который теперь был виден лишь узкими черными полосами сверху, спереди и сзади по курсу. Едва дыша от страха, мы тем не менее продолжили бежать по дороге, хотя шансов отделаться от гасителей у нас уже не было никаких.
Я упорно старался не думать о том, что преследователи загнали нас в гигантскую кишку. Во-первых, не хотелось ассоциировать себя с ее содержимым, а во-вторых, страшно было даже предположить, откуда и куда мы можем в конце концов выскочить. Но тем не менее вляпались мы по-крупному и именно в то, во что должны были вляпаться, путешествуя по кишечнику. Гасители явно неспроста обложили нас таким образом. Все это сильно напоминало подготовку к каким-то агрессивным действиям – тем самым, которых наверняка и боялся Рип.
От грянувших в унисон стонов гасителей можно было рехнуться; не стоны, а просто апогей вселенской тоски и одиночества. Но вряд ли враги прибыли сюда заниматься стереозвуковым уничтожением наших мозгов. Что замыслили чемпионы-титаны, стало понятно, когда полоска мрака позади нас резко исчезла, а стенки живого коридора начали стремительно смыкаться. Значит, вот в чем состоял замысел гасителей: расплющить и растереть нарушителей своими массивными боками… Или как была обязана выглядеть эта процедура в переложении с человеческого мировосприятия на чемпионское?
– Прибавьте ходу, братцы! – подстегнул прапорщик «буржуев» после того, как тоже обернулся и убедился, что дела плохи. – Вперед, и не оглядываться!
Про «не оглядываться» он зря сказал. Едва молодежь, Пантелей Иваныч и Агата получили это настоятельное предупреждение, все тут же обернулись, как по команде. Желание Охрипыча оградить товарищей от шока произвело совершенно противоположный эффект. К сожалению, прапорщик позабыл впопыхах простую истину: глупо полагаться на здравомыслие донельзя взбудораженных людей.
Дальше, естественно, уже никто никуда не побежал. Да и что бы нам дал этот трехсекундный рывок? Самая впечатлительная часть компании ударилась в крик, прочие – в брань. Но, с другой стороны, зрелище стоило того, чтобы поприсутствовать на нем хотя бы раз в жизни. Даже в качестве жертвы, а не стороннего наблюдателя.
Мы словно угодили на дно узкого каньона, который вдруг начал быстро закрываться по вине тектонического сдвига. Можно было при этом орать, сколько душе угодно, но не оценить могущество сил природы, которая шутя сдвигала такие громады, являлось невозможно.
А затем гасители сомкнули свои безразмерные бока, и на этом представление закончилось. Я стиснул зубы, но странное дело – никакой боли не последовало. Ощущения были сродни тем, как будто я оказался зажатым между двумя огромными пневматическими подушками безопасности. Мягкие кожистые стены наехали на меня, полностью обездвижили и, кажется, куда-то поволокли. Именно так энтомологи переносит в ладонях случайно пойманную редкую бабочку – бережно, но крепко, дабы не вырвалась и не переломала себе хрупкие крылья…
Товарищи продолжали кричать и браниться, но скорее по инерции; я различал их голоса с трудом, как сквозь толстый слой поролона. Наверняка моих спутников тоже удивил такой гуманный метод нашей поимки. В сравнении с вышибалами и уборщиками гасители являлись в высшей степени человеко… вернее, шатунолюбивыми созданиями. Их мягкие бока были не чета устрашающим копьям и когтям встреченных нами в Карантинной Зоне чемпионов. Такую безболезненную отправку к Катапульте можно было считать за благо. Выходит, в Ядре тоже существовал закон о последней милости к преступникам, приговоренным к высшей мере наказания.
Вот только почему Рип испугался гасителей сильнее, чем кровожадных уборщиков?.. Эта мысль не давала мне окончательно расслабиться и смириться с неизбежной участью. Что для бессмертного чемпиона могло быть страшнее ссылки в Беспросветную Зону – дремучую глушь, откуда изгнанникам предстояло заново начинать долгий путь к Источнику? А точнее – к ловушкам Проекционного Спектра, потому что ссыльным чемпионам, как и выброшенным из Шлюза шатунам, обратный путь в Ядро был закрыт.
Бросивший нас адаптер из двух зол выбрал меньшее. Это лишний раз доказывало, что как бы далеко чемпионы ни ушли в развитии от шатунов, основные жизненные принципы у нас оставались общими. Населяющие Ядро существа тоже старались выжить любой ценой, поэтому и здесь не было никакой справедливости. Держателю удалось подмять под себя Вселенную, познать все ее законы и наплодить тысячи ее уменьшенных копий, но пойти против своей природы Пуп не мог. Богоподобное существо являлось, по сути, таким же рабом этого мира, как и остальные его обитатели. Так чего тогда было говорить о нас, беспризорных шатунах канувшей в небытие Проекции? Не первой и явно не последней Проекции, выпавшей из Спектра, будто сорванный ветром лист – из густой древесной кроны…

Глава 8

Когда в детские годы любопытство порой вынуждало меня ловить насекомых и сажать их в стеклянную банку, я и не предполагал, что однажды мне придется самому оказаться на месте тех несчастных жучков и паучков. Вот только судьбу каких из них мне предстояло разделить: тех, которые задохнулись от нехватки кислорода, а также подверглись анатомическому изучению, или их удачливых собратьев, которым повезло быть впоследствии выпущенными на свободу? Как и в случае с букашками, все зависело лишь от воли исследователя. А их по наши с товарищами души сбежалось видимо-невидимо. Все указывало на то, что гасителям удалось изловить крайне уникальную добычу. Такую, какую вышвыривать из Ядра без тщательного анатомирования явилось бы преступлением перед здешней наукой.
Каких только чемпионов вокруг нашей «банки» не околачивалось! Складывалось впечатление, что это не мы служили объектом изучения, а хозяева вознамерились продемонстрировать нам всех представителей своего, как выяснилось, довольно многоликого сообщества.
Были среди присутствующих и уже знакомые нам вышибалы с уборщиками. Первые угрюмо толпились на галерке, вторые все время парили в воздухе, без устали размахивая крыльями и поджав когти; не исключено, что среди уборщиков затесались и потрепанные нами в Карантинной Зоне индивидуумы.
Сборище почтили своим визитом также два безликих собрата Рипа. Адаптеры заняли места в первых рядах и держались особняком от остальных. Сразу было заметно, что служители Проекционного Спектра носят почетный статус: вальяжные позы, степенные движения, более изысканная одежда, напоминающая повседневные рясы священников… Наверное, перед тем как угодить в опалу, Рип тоже выглядел подобным образом и любил задирать перед собратьями свой невидимый нос.
Прочие участники собрания были нам незнакомы. Концептор, который вместе с вещами все еще находился при нас, изображал эту публику не в самом приглядном для нее виде. Чем обитатели Ядра отличались друг от друга в своем истинном обличье, мы бы вряд ли когда-нибудь узнали. Но сейчас нашему взору предстали, пожалуй, все мыслимые и немыслимые разновидности здешних вышибал, внешность которых можно было брать за прототип. Карикатурные черты лица (за исключением адаптеров), низко посаженные головы и отсутствие шей были характерными признаками, присущими каждому представителю чемпионской расы. Вероятно, даже гасителям, раз уж Рип тоже относил этих гигантов к чемпионам. Но в остальных характеристиках наблюдался такой разброс, что, окажись в нашей компании дедушка Дарвин, он тут же, не сходя с места, уселся бы корректировать и дополнять свою теорию.
Человекоподобных чемпионов среди собравшихся наблюдалось от силы половина. Толстяки и дистрофики, великаны и карлики, неказистые уродцы и более-менее пропорционально развитые субъекты… Имелись среди них и особи женского пола, выделяющиеся среди мужчин вполне человеческими вторичными половыми признаками. Но, видимо, это следовало воспринимать лишь как шутку Концептора, привнесшего сюда условность, характерную для Трудного Мира и бессмысленную в мире бессмертных, где в размножении отсутствовала всякая надобность. Шутка, надо заметить, не удалась. Чемпионки блистали красотой, грацией и обаянием не больше, чем самки горных горилл (только что не были покрыты шерстью), и никакие косметические ухищрения уже не могли выправить эту плачевную ситуацию.
Подробно описывать остальных «полугуманоидов» было бы слишком долго и муторно. Если вкратце, то помимо крылатых уборщиков здесь присутствовали и паукообразные чемпионы с человеческими головами, и карликовые кентавры – этакий комичный гибрид гнома и пони, – и местные многорукие гекатонхейры, и начисто лишенные конечностей мутанты (их переносили на паланкинах вышибалы), и мерзкие ползучие «ехидны», и многие другие уродцы, чьи тела стали такими, угодив в излучение нашего шутника-Концептора, словно в кривое зеркало… Прямо-таки не собрание высших существ, а притон космического гангстера Джаббы Хатта, где собирался сброд со всей «далекой-далекой Галактики»… В общем, если кто-то из нас, людей, еще полагал, что после всего пережитого он не тронулся рассудком, пришло самое время расстаться с таким убеждением.
Хозяином организованной в нашу честь вечеринки выступал крепыш-великан вполне человеческой наружности, разве что о двух головах. Имя у него, правда, было одно, причем отнюдь не рядовое: Феб. Хотя, обладай его именитый тезка, более известный под именем Аполлон, такой внешностью, он точно был бы низвергнут в Тартар еще во младенчестве. И уж тем паче не сумел бы вдохновить собой античных скульпторов и баснописцев. Ну, может быть, только слепца Гомера, что отвел бы в «Одиссее» двуглавому громиле Фебу роль какого-нибудь плохого парня.
Прислушавшись к разговорам чемпионов – Концептор продолжал без проблем переводить их язык на русский, – мы выяснили, что Феб является координатором гасителей плюс главным судьей в какой-то Юдоли и должности эти на иерархической лестнице Ядра стоят не ниже адаптерской. Безликие и двуглавый горбуны говорили между собой на равных, а остальным чемпионам, чтобы обратиться к ним, требовалось сначала спросить разрешения.
Думаю, можно умолчать о том, что финал нашей поездки на гасителях окончился самым непредсказуемым образом. Зажатые промеж мягких боков исполинов («Будто в заднице у Кинг-Конга!» – не мудрствуя лукаво, обрисовал Охрипыч наше пикантное положение, отметив однако, что задница эта все же достаточно чистая), мы едва успели наладить друг с другом перекличку и выяснить, что все пока живы-здоровы, как наш короткий вояж подошел к концу. Гасители разлетелись в разные стороны, а мы всем скопом упали в большой стеклянный аквариум, висевший во мраке и озаренный изнутри бледным свечением, – ту самую банку для образцов, о которой я только что упоминал.
Кто ее закупорил, нам увидеть не удалось. Когда мы немного пришли в себя и осмотрелись, верх аквариума был уже запечатан сплошной стеклянной плитой. Правда, в стенах аквариума имелись дырочки, что впоследствии облегчили нам общение с чемпионами и не позволили задохнуться. Хотя насчет смерти от удушья я лишь предполагал, поскольку понятия не имел, угрожает ли таковая людям в мире бессмертных.
А затем мрак рассеялся. Ему на смену пришел неяркий свет – такой же, какой изначально был в Карантинной Зоне, – но и он с непривычки вынудил нас зажмуриться. Когда же зрение восстановилось, мы обнаружили, что наш стеклянный куб парит прямо в воздухе, в центре просторной круглой террасы, сооруженной на вершине башни. Из прозрачной камеры нам были видны лишь далекие горы на горизонте, а вблизи не наблюдалось абсолютно ничего. Либо башня, именуемая чемпионами Юдолью, была самой высокой постройкой в этом городе, либо она находилась посреди пустынной местности.
Террасная крыша держалась на пяти каменных столбах, между которыми не имелось перил. Это меня нисколько не удивило. Я уже убедился, что Концептор упорно отказывается пририсовывать данную архитектурную деталь к сооружениям чемпионов. В том числе и там, где она явилась бы вполне уместной. Впрочем, оно и понятно: перила могли появиться лишь в мире, где пренебрежение гравитацией было чревато немалой опасностью. В Ядре такой угрозы попросту не существовало, поэтому Концептор и не находил в местных постройках соответствующей перилам аналогии.
Поначалу я решил, что терраса вращается подобно ресторану «Седьмое небо» на Останкинской телебашне. На такую мысль меня навела находившаяся в постоянном движении панорама далеких гор. Но, присмотревшись, я обнаружил, что на самом деле это горные хребты водили вокруг нас хоровод, а терраса оставалась неподвижной. Вернее, это были вовсе не горы, а те самые исполинские существа, которые доставили нас на собрание чемпионов. Издали и на свету гасители походили на летающие по воздуху палки докторской колбасы в масштабе «черт знает сколько тысяч к одному». Одной такой «колбаски» хватило бы на то, чтобы накормить от пуза всех голодающих Африки. Есть ли у гасителей лица, мы не видели. Но даже если они и были, то явно не соответствовали общим пропорциям тела. Периодически оглашая округу протяжными стонами, гасители окружили Юдоль, будто ледяные кольца – Сатурн. Гиганты не то ожидали очередного приказа, не то тоже принимали участие в собрании, разговаривая с остальными чемпионами на непонятном Концептору наречии.
Еще немного погодя выяснилось, что Юдоль служила в Ядре чем-то вроде дворца правосудия и одновременно лобного места, поскольку судопроизводство здесь было упрощено до предела и редко заканчивалось оправдательными приговорами.
– Приехали! – подытожил дядя Пантелей, смахивая со лба пот и усаживаясь у стены камеры. – Да тут, похоже, весь цвет Ядра собрался на нас поглазеть.
– Скорее, вся ядреная шваль! – злобно оглядев присутствующих, поправил его Хриплый. – Вы только посмотрите на этих уродов! И они еще называют себя повелителями Вселенной!
– Может быть, надо с ними поговорить и во всем сознаться? – шмыгнув носом, робко предложила Веснушкина. Судя по разводам на щеках и покрасневшим глазам, она всю дорогу проплакала. – Ведь, в конце-то концов, мы же хотим как лучше!
– И правда, Архип Семенович, – поддержал подругу Тумаков. – Мы ж не виноваты, что у чемпионов из-за нас такая заморочка. Давайте расскажем им про Рипа и про то, как он нас пропарил и кинул! Реально для них же стараемся, так чего в эти игры играть?
– Все верно, молодежь, – раздосадовано покряхтев, согласился прапорщик. – Крыть нам практически нечем, это факт. Только ходят в этой игре сейчас под дурака, а дураками в последний раз остались, к несчастью, мы. Поэтому сначала глянем, какую карту нам подкинут горбатые, а после и решим, чем отвечать. Правильно, браток?
– Правильно, Охрипыч, – поддержал я нашего уже сформировавшегося лидера. Который, впрочем, не спешил наводить командные порядки, поскольку чуял, что диктатура в нашем обществе однозначно не приживется. – Если бы чемпионы знали, что у нас на руках Концептор, его бы уже отобрали. Но они, кажется, пока об этом не подозревают.
– Подозревают, – возразила Агата, кивнув в сторону парочки адаптеров. Банкирша обняла и крепко прижала к груди коробку с армиллой, словно решила стать единоличной хозяйкой нашей, с недавних пор корпоративной собственности. – Не зря же этих черномордых сюда пригнали. Вот увидите: они вмиг наш секрет раскусят. Адаптерам ли не знать, с чего вдруг шатунам может покатить такое везение. Но только пусть попробуют отобрать у меня мой мир – я им живо глазенки выцарапаю… или чем там эти твари на нас пялятся?
– Молодец, Юрьевна! – похвалил ее прапорщик и одарил зрителей кривой многообещающей ухмылкой. – Я бы с такой буржуйкой, как ты, точно в разведку пошел!.. Кем ты, говоришь, в банке работала?
– Референтом директора, – напомнила Агата. – А что?
– Прости за дремучесть, а тебя обучали вести деловые переговоры? – полюбопытствовал Хриплый.
– Само собой. Тебя же обучили строевому шагу прежде, чем ты присягу принял. – Банкиршу вопрос прапорщика слегка задел, пусть даже Охрипыч заранее извинился. – Ты что, намерен подписать с чемпионами контракт? И на каких, позволь спросить, условиях?
– На элементарных, – сообщил Хриплый. – Мы сдаем горбатым Рипа, они взамен возвращают нам нашу Проекцию. А если нас решат отправить в Беспросветную Зону без суда и следствия, мы разнесем Концептор к едрене фене! Угроза должна сработать, даю зуб на отсечение. Ты, Юрьевна, готовь речь, а ты, браток, делай свирепую морду, доставай пушку и направляй ее на Концептор. Чего кота за яйца тянуть? Давайте торговаться, пока Пуп наших братьев из Трудного Мира по другим Проекциям не расформировал.
– Прошу прощения, Архип! – поднял ладонь дядя Пантелей, присоединяясь к планерке. – Нельзя ли вкратце обрисовать детали вашего плана. Сами понимаете, на словах все звучит гладко, однако как быть с гарантиями? И что нам вообще известно о том, куда побежал Рип?
– Куда он побежал, меня абсолютно не волнует, – начал с конца Охрипыч. – Важно, где он появится после того, как узнает, что мы на свободе и идем на поклон к Пупу. Неужели, батя, Рип упустит свой шанс торжественно вручить вместе с нами хозяину его утраченную собственность? Сомневаюсь. Моя задумка проста, как атом водорода: нас отпускают, мы топаем к Держателю; прибегает Рип и просит прощения; мы свистим, прилетают уборщики, цепляют адаптера за жабры и отправляют его на Катапульту. Чемпионы видят, что шатуны держат слово, и нам возвращают нашу Вселенную. Дело в шляпе, все довольны и идут пить чай.
– Это подло, – потупившись, проговорила Веснушкина. – Все-таки Рип спас нас от уборщиков. То, что он убежал, еще не делает его предателем. Он просто перетрусил, как и я.
Нет, Леночка вовсе не возражала против плана прапорщика, она лишь озвучила свои мысли. Надо заметить, довольно глубокие для молодой легкомысленной девушки.
– Моисей пол-Египта своими проклятьями извел, чтобы оттуда вырваться, зато сегодня он – святой праведник, – невозмутимо ответил Хриплый. – Нам же требуется только одного горбатого прищучить, и то не смертельно. Но я бы на твоем месте, Леночка, не об этом переживал. Батя насчет гарантий верно подметил: кроме Концептора, у нас их нет. Возникает резонное опасение: а не отправят ли нас с Концептором по разным адресатам? В смысле, его – на прежнее место, а нас – в Беспросветную Зону. Кто из вас думает, что такое невозможно, киньте в меня камень…
Никто, разумеется, швыряться в Охрипыча камнями не стал. И не потому, что их неоткуда было взять, а по причине неоспоримой правоты товарища прапорщика. Доверие к чемпионам у нас отсутствовало напрочь.
– Выход имеется – вылететь с Концептором в Проекцию одним рейсом, – продолжал Хриплый. – Поэтому, Юрьевна, все предложения горбатых отдать им Концептор отфутболивай моментально. Только посмотреть и только издали! Пойдет по рукам – пиши пропало. Да вы взгляните на рожи этих паскудников: им замылить чужую вещь так же легко, как мне – послать их на хер… Стратегия ясна? Тогда с Богом… – И, долбанув по стеклу кулаком, прокричал: – Эй, кто тут начальник, поди сюда, разговор есть!
Откликнулись не сразу, хоть мы и находились под пристальным вниманием множества пар глаз. Очевидно, в реалиях Ядра чемпионам было трудно определить, когда шатуны вызывают их на общение; помнится, охранявшие Шлюз вышибалы тоже долго не могли поверить в то, что интервенты хотят с ними поговорить.
Первым наши призывы услышал один из адаптеров, после чего указал на стеклянный куб пальцем и во всеуслышание провозгласил:
– Уважаемые чемпионы! Вы только взгляните: мусор, который приволок с собой из Карантинной Зоны Рип, пытается привлечь наше внимание!
Гомон стих, а двуглавый великан Феб, который все это время прохаживался среди гостей и беседовал с ними, приблизился к аквариуму и встал напротив Охрипыча по другую сторону стекла.
– Так это ты – начальник? – спросил прапорщик, с опаской отшагнув назад – мало ли что может взбрести монстру на ум.
– Я, – ответила правая голова Феба. Левая лишь коротко кивнула. А затем обе обернулись к адаптерам и в один голос восторженно сообщили: – Эй, вы не поверите: это и впрямь разумный говорящий шатун!
– Опя-а-а-ать двадцать пять! – протянула Агата, притворно закатив глаза, и предупредила прапорщика: – Поосторожней, Архип! Чемпионы явно неравнодушны к разумным шатунам! Помнишь, что вышибалы хотели сделать со мной на мосту?
Я приготовился выхватить пистолет: Агата права – шатунам в беседах с обитателями Ядра надо действительно держать ухо востро.
– Кхм-кхм! Эй, я с вами разговариваю! – пытаясь вернуть собеседника к теме, Охрипыч покашлял и постучал по стеклу костяшками пальцев. Головы Феба тут же повернулись к нему. Парочка адаптеров переглянулась и тоже направилась в нашу сторону. Остальные чемпионы остались на местах, вперив в нас удивленные взоры. – Господин главный чемпион! У нас с товарищами есть к вам взаимовыгодное деловое предложение. Вы можете его выслушать? Мы бы хотели помочь вам поймать беглого преступника Рипа. Того самого, что не так давно разрушил любимую Проекцию Держателя Пупа.
По террасе пронеслась настоящая буря. Короткая речь Охрипыча произвела среди чемпионов фурор. На нас стали показывать пальцами, лапами, копытами, когтями и даже хвостами. Ощущение было, мягко говоря, неприятное. Дрессированные животные в земных цирках и те не вызывали у зрителей столько эмоций, сколько вызвал их у обитателей Ядра разумный говорящий прапорщик.
– Этому может быть лишь одно объяснение! – умозаключил один из адаптеров. – Они притащили с собой Концептор! Иначе шатуны не изъяснялись бы с нами настолько внятно. Да что там: они вообще не видели бы ни нас, ни даже друг друга!
– Какой догадливый! – огрызнулся Паша. Не оборачиваясь, Охрипыч погрозил ему пальцем, веля студенту прикусить язык.
– Проверьте! – приказал Феб адаптерам.
Я насторожился, ожидая, что сейчас чемпионы ворвутся в аквариум и устроят здесь повальный шмон. Но адаптерская проверка шатунов на «вшивость» представляла собой нечто иное. Каждый из инспекторов провел у себя ладонью по закрывающей лицо маске, а затем оба, как подкошенные, свалились на пол и начали метаться по нему, будто эпилептики. Однако публика никак не отреагировала на неадекватное поведение высокопоставленных гостей. В отличие от нас в адаптеров не стали тыкать пальцами, из чего следовало, что все было в полном порядке.
– Немыслимая дикость! – заверещал первый адаптер. – В этой Проекции совершенно невозможно жить! Как они в ней перемещаются, Мус?
– Наверное, при помощи отростков на своем теле, Зок, – отозвался тот, бестолково елозя по террасе, подобно неопытному танцору-брейкеру, что решил освоить сложный акробатический элемент. – Видишь отростки, на которые опирается говорящий шатун? У тебя и у меня тоже такие есть. Надо попробовать воспользоваться ими. Кажется, это не очень сложно.
– Ты в своем уме, Мус?! – ужаснулся Зок. – Да на постижение этой науки у нас с тобой уйдет столько времени, сколько мы до Ядра не добирались! Бедняга Рип! Как же ему тяжко здесь приходилось жить… Мы выяснили все, что нам надо, – у шатунов действительно имеется при себе Концептор! Уходим отсюда, Мус!
– Уходим, Зок!
Адаптеры непослушными руками кое-как воспроизвели необходимые жесты, а потом встали на ноги. Но не тем манером, каким это сделал бы я и любой другой нормальный человек. Мур и Зок поднялись с пола подобно управляемым за ниточки марионеткам. То есть лежали себе на полу, а затем – алле-ап! – безо всяких видимых усилий приняли вертикальное положение. Занятно: ходить они в нашем мире не умели, зато шутя откалывали фокусы, доступные лишь Коперфильду и прочим матерым иллюзионистам.
На самом деле причина этой странности опять-таки крылась в Концепторе. Едва Мус и Зок покинули нашу Проекцию и вернулись в привычную среду, как тут же вновь сориентировались в пространстве. И в своем, и одновременно в нашем. Чего, кстати, не произошло с уборщиками на берегу, когда Рип вытащил Концептор из воды. Просто летуны не обладали способностью мгновенного переключения от реальности одной Проекции к другой. Такая возможность была доступна лишь адаптерам. А их на террасе находилось всего двое, в то время как остальные…
Вода!.. От осенившей меня догадки я даже вздрогнул. Агата заметила это и недовольно глянула на меня: мол, чего дергаешься, когда и так все на взводе? Однако я не стал перед ней оправдываться. Наморщив лоб, я ухватился за мелькнувшую в голове догадку, как за ниточку, и взялся усиленно размышлять о том, ко времени или нет меня посетила эта коварная идея…
Между тем адаптеры доложили Фебу, что наличие у нас Концептора, чудом уцелевшего при исчезновении Проекции, не подлежит никакому сомнению. От этой новости Феб и прочие чемпионы пришли в радостное возбуждение, а мы, наоборот, настороженно притихли.
– Какие хитрецы! – победно рассмеялся двуглавый координатор гасителей. – И какой уникальный случай! Значит, шатуны не только продолжают жить по законам своего мира, но еще и подчиняют себе наш! Знавало ли когда-нибудь Ядро более дерзкое преступление?
– Нет! – нестройным хором отозвались чемпионы. – Не знало!.. Никогда!..
– И что же нам делать с этими злостными преступниками? – вновь вопрошал Феб. – Гашение или Катапульта?
Горбуны единогласно выбрали Гашение, сочтя наше катапультирование в Беспросветную Зону слишком гуманной карой. Поразительно, как быстро непохожие друг на друга существа достигли консенсуса. Выходит, наше появление в Ядре по всем пунктам подпадало под местную расстрельную статью, что и повлекло за собой столь быстрый и жестокий вердикт.
Идея прапорщика о проведении переговоров зачахла на корню, но их инициатор пока что не отчаивался.
– Прошу слова! – стараясь перекричать чемпионский ор, потребовал Хриплый и настойчиво забарабанил по стеклу. – Дайте мне слово! Сло-ва! Сло-ва! Сло-ва!..
Немыслимо, но чемпионы все же предоставили нам возможность высказаться. Вот только сделано это было не по канонам справедливости, которые в Ядре разительно отличались от земных, а исключительно ради забавы. И впрямь, когда еще чемпионам улыбнется шанс присутствовать на выступлении говорящих шатунов, что являли собой чудо, равносильное прорыву навозной мухи в лабораторию по производству бактериологического оружия.
– В чем состоит наша вина? – первым делом поинтересовался Охрипыч, как и все мы, до глубины души возмущенный скоротечным судилищем. Было заметно, что прапорщик прилагал немалые усилия, чтобы удерживаться от брани.
Теперь чемпионы слушали нас внимательно, и потому Хриплому не пришлось повторять вопрос.
– Ваша вина – в самом факте вашего появления здесь, – пояснила правая голова Феба. Левая опять лишь согласно закивала. – Шатунам запрещено находиться в Ядре. Вы же не только проникли сюда с помощью беглого преступника Рипа, но и пытаетесь – в том числе даже сейчас! – дестабилизировать гармонию посредством воссоздания здесь вашей Проекции. Это самое дерзкое из всех преступлений, что случались в Ядре за всю его историю!
– Мы очутились у вас не по своей воле! – попытался оправдаться прапорщик. – И понятия не имели о ваших порядках! Хочу напомнить, что в Проекциях мы напрочь лишены возможности ознакомиться с законами Ядра, поэтому обвинять нас в их незнании – неправомочно и глупо!
– Ты хочешь сказать, что Феб отступает от заветов Держателя Пупа?! – Четыре глаза координатора налились нешуточной злобой. – Ты, ничтожное существо, заслоняющее Свет великим чемпионам! Если бы тебя уже не приговорили к Бессрочному Гашению, теперь бы ты его точно заработал! Да будет тебе известно, что законы Ядра писаны исключительно для нас, а шатунам тут дозволено лишь одно: как можно скорее прыгнуть в Катапульту и отправиться в Беспросветную Зону. Однако вам обычного Катапультирования будет явно недостаточно. Поэтому приготовьтесь принять самую страшную кару, какая только существует в этой Вселенной!..
– Погодите! – перебил его Хриплый, быстро сменив негодующий тон на дружелюбный. – Зачем же сразу вот так сурово! Вы же цивилизованные… создания. Вы нас неправильно поняли: мы вовсе не намерены оставаться в Ядре и менять ваши справедливые устои. Все, что мы хотели, это отдать Концептор Держателю Пупу, чтобы он восстановил Трудный Мир и вернул нас туда, в нашу привычную среду обитания. Как говорится, вам хорошо – нам хорошо… Разве в этом есть что-то преступное?
Снова волна недовольства прокатилась по террасе. На сей раз его причина была неясной, ведь Охрипыч вроде бы никого не оскорбил и вообще не сказал ничего крамольного. Впрочем, Феб не стал держать подсудимых в неведении и объяснил, что кроется за чемпионским гневом.
– Вот теперь ты несешь бред, шатун! – заявил координатор. Его левая голова, которая, похоже, ничего, кроме эмоций, не выражала, презрительно фыркнула. – Мы явно ошиблись, сочтя тебя разумным. Где это видано, чтобы шатуны или чемпионы добровольно покидали Ядро ради того, чтобы обосноваться в какой-то Проекции? Представить такое еще сложнее, чем исчезновение Источника. Двигаться не к Свету, а наоборот – противоречит самой нашей природе! Такое движение возможно лишь в принудительном порядке, при помощи Катапульты. Но ни один из чемпионов никогда не катапультировался из Ядра по собственной воле!
– Нацельте Катапульту туда, где была наша Проекция, и мы докажем любезным чемпионам, что говорим чистейшую правду, – клятвенно пообещал Хриплый. – Конечно, нам очень нравится в Ядре – здесь так… необычно… Но, извините за прямоту, Трудный Мир всегда был и будет для нас привычнее и роднее.
– Ложь, ложь и еще раз ложь! – закричали, перебивая друг друга, Мус и Зок. – Как можно желать вернуться в мир, где надо тратить столько сил даже на банальное передвижение, а обитатели обладают хрупким и неуравновешенным в пространстве телом? Разве можно предпочесть величайшую гармонию Ядра чудовищному хаосу вашей Проекции? Абсурд!
– Тогда не лучше ли отправить нас мучиться туда, чем бессрочно гасить в Ядре, растрачивая впустую ценные световые ресурсы? – тут же внес конструктивное предложение смекалистый прапорщик.
Два Фебовых лба синхронно наморщились, а лица в задумчивости напряглись. На протяжении этих нескольких секунд затишья во мне успела зародиться надежда, что предложенная нами для самих себя экзекуция будет воспринята чемпионами на ура. Впрочем, надежде этой, как и большинству ее предшественниц, тоже не суждено было сбыться. Какой логикой руководствовался сейчас Феб, неясно, но прапорщицкая показалась ему неубедительной. Поэтому он категорично пресек нашу отчаянную инициативу.
– Наказание вам уже определено! – заявил двуглавый горбун, отринув навеянные на него Охрипычем сомнения. – К тому же Гашение не расходует световые ресурсы, а, наоборот, помогает нам их экономить. Ты опять несешь свой обычный бред, шатун.
– Но ведь мы могли бы оказать вам еще одну большую услугу: помочь в поимке беглого преступника Рипа! – ухватился прапорщик за последнюю соломинку. – При нашем содействии вы схватите этого мерзавца гораздо быстрее!
На сей раз трибуны разразились не гневом, а хохотом. Вот только легче нам от этого не стало. Смех чемпионов не предвещал ничего хорошего. Так могли смеяться лишь над кончеными аутсайдерами, которым, сколько они ни рыпайся, не светило в жизни абсолютно никаких перспектив.
– А кто вам сказал, что Рип еще не пойман? – с издевкой осведомился Феб, потешаясь над шатунами вместе со всеми. После чего просветил нас и по этому вопросу: – Мы схватили приговоренного к Катапультированию адаптера вслед за вами. И поскольку количество его преступлений выросло, приговор Рипа был спешно пересмотрен, заменен на Бессрочное Гашение и приведен в исполнение аккурат перед рассмотрением вашего дела. К сожалению, ваше предложение безнадежно запоздало, поэтому не обессудьте!
– Уникальность! – подсказала Банкирша Хриплому. – Попробуй убедить его в нашей уникальности и ценности для их гребаной науки!
– Уникальность?! – переспросил Феб, расслышав поступившую «адвокату» подсказку. – О какой уникальности ты ведешь речь, шатун? Кем вы станете после того, как мы отнимем у вас Концептор? Обычными шатунами, только и всего. Наивно полагать, что Держатель станет перенацеливать Катапульту, чтобы забросить вас обратно в Проекционный Спектр.
– А как же Концептор? – вырвалось у Агаты. – Как же тогда Пуп вернет его на место?
– Для установки Концепторов существуют иные технологии… Однако не думаю, что Пуп станет воссоздавать разрушенную Проекцию. Даже обмани вы нас и сумей добраться до Держателя, все ваши усилия, скорее всего, оказались бы тщетными.
– То есть как это? – оторопел прапорщик.
– Обыкновенно, – ответил чемпион. – Во время исчезновения Проекций Держатель, смягчая негативные последствия, перестраивает Рефлектор к изменившимся условиям. Процесс этот сложный. Ни нам, ни тем более вам его не понять. Восстановление Концептора потребует от Держателя намного больше усилий. Поэтому ему проще сразу расселить внепроекционных шатунов по соседним Проекциям, чем возрождать исчезнувший мир. Вот если бы приток шатунов к Ядру усилился, тогда – другое дело. А пока мы без проблем обходимся современными мощностями Спектра и даже можем время от времени сокращать их. Не специально, а лишь от случая к случаю, как, например, сегодня.
– Но Рип уверил нас, что расселение внепроекционных шатунов происходит не сразу! – воскликнула Банкирша.
– Кто, Рип?! И вы поверили преступнику? Разумеется, он вам солгал! Для чего, спрашивается, Пупу тянуть с расселением? До последнего надеяться, что кто-то принесет ему утраченный Концептор, как это якобы вдруг вздумалось вам? Какая чепуха! Ваш отныне бесполезный Концептор в лучшем случае отправится в архив Держателя, а в худшем… Догадайтесь сами.
Данное известие напугало и огорчило меня сильнее, чем грозившее нам Бессрочное Гашение. В словах Феба было куда больше здравого смысла, нежели в уверениях Рипа. И от того грядущее пожизненное заключение в незнакомой тюрьме стало казаться вдвойне горше. Куковать вечность в тюремной камере, зная, что все самое дорогое для тебя обратилось в прах… Вот он каков, уготованный тебе Ад, Лингвист. Получи и распишись.
Плечи Охрипыча безвольно поникли. Это означало, что переговорщик исчерпал все аргументы и даже последний – угроза уничтожения нами Концептора, – не давал гарантии, что мы возьмем контроль над ситуацией.
– Хоть ругайся, хоть флиртуй, все равно в итоге… – Хриплый не договорил, обреченно вздохнул, но потом все же закончил свой пессимистичный каламбур. В три скупые буквы всемирно известного бранного слова прапорщик вложил столько горестных чувств, сколько иной актер вкладывает в целый монолог Гамлета. – Все пропало, шеф! Гипс снимают, клиент уезжает… Что ж, браток, доставай волыну. Юрьевна, шашку, то бишь Концептор, – наголо! Посмотрим, насколько эти гниды действительно дорожат списанными в утиль Вселенными!
– Минутку, Охрипыч, – придержал я товарища. – Ты захватил с собой воду, как собирался?
– Захватить-то захватил, да что толку? – без энтузиазма ответил прапорщик. – Перед смертью не надышишься, перед Гашением не напьешься… Нам бы сейчас не воды, а водки тяпнуть – помянуть Землю-матушку, мир ее праху, да в казематы, эх… А ну постой, браток, что ты сказал?! Едит твою мать! – Скумекав, что к чему, он шлепнул ладонью себя по лбу. – Весь ум из головы повылетал со всеми этими «хертурбациями»! Эй, студент, где бутылка, которую я тебе на берегу доверил? Только не вздумай сказать, что ты ее возле лифта вместе с балластом выбросил! Будешь тогда у меня все Бессрочное Гашение в упоре лежа отжиматься!
– Да вы что, Архип Семенович! – Паша подскочил и взялся трясущимися от волнения руками копаться в сумке. – Здесь ваша бутылка, не трогал я ее… Сейчас-сейчас… Почти нашел… Еще секунду… Вот, блин, неужели посеял?.. Фу, нет, на месте! Держите!
И протянул Хриплому наполненную озерной водой пластиковую «полторашку» из-под минералки.
– Благодарю за службу, рядовой Тумаков! – воспрянул духом Охрипыч, а за ним и остальные. Даже Леночка одарила всех своей очаровательной улыбкой. Пусть далеко не такой лучезарной, как прежде, но вполне способной вселить в нас новую надежду.
– Рад стараться, ваше благородие! – откликнулся выпятивший грудь Паша, который был знаком с историей, но определенно не водил дружбы с современным Уставом Российской армии.
– Тоже мне, нашел «благородие»! – незлобиво буркнул прапорщик и продолжил командование: – Браток – отставить волыну! Юрьевна, скорее дай ему Концептор.
Агата не мешкая взрезала своим холеным ноготком скотч на обувной коробке, открыла ее и вручила мне. Я вытащил армиллу наружу и начал с любопытством следить, какой эффект произведет ее появление на чемпионов.
Однако их взбудоражил вовсе не Концептор, а бутылка Хриплого. Желая провести аналогичный эксперимент, прапорщик выставил «полторашку» на всеобщее обозрение и, отринув дипломатический тон, злорадно поинтересовался:
– Ну, горбатые, а что вы скажете на это?
Да, горбатым явно было, что нам сказать. Их реакция на бутылку со скромной этикеткой минеральной воды оказалась такой же, какую в нашем мире вызвала бы связка тротиловых шашек с привязанным к ней горящим бикфордовым шнуром. Чемпионы в едином порыве вскочили с мест и, выпучив глаза, заметались по террасе. Адаптеры и Феб не стали исключением и отпрянули от аквариума, словно он ударил их током.
– Шатун, Несущий Свет! – ошарашенно произнесла говорящая голова координатора. Немая голова лишь испуганно разинула рот. – Этого не может быть! Неужто сбылось пророчество Безумного Гика?.. – Но, моментально взяв себя в руки, прокричал: – Слушайте меня, чемпионы! Никакой он не Светозарный Шатун! Уверяю вас – это все хитрая провокация Рипа! Но Рип уже на Гашении, и эти шестеро очень скоро туда отправятся! Спокойствие, сейчас вы увидите, что у нас нет причин для паники!
И, выставив перед собой ладонь, направил ее куда-то между террасных колонн…
В ответ Фебу раздался знакомый нам протяжный сдвоенный стон гасителей. Маячившие в отдалении, исполины начали быстро сужать круги и вскоре заслонили собой все видимое с террасы пространство. А затем взялись производить вблизи Юдоли загадочные маневры. Мы могли наблюдать лишь бурые лоснящиеся бока, которые либо двигались, либо ненадолго останавливались для того, чтобы возобновить движение в противоположном направлении. Казалось, будто исполинский удав опутывает башню кольцами, постепенно сжимая их, дабы сначала раздавить Юдоль со всеми ее обитателями, а уже потом заглотить жертву.
Догадка оказалась недалека от истины. Правда, пищей для удава должны были стать лишь мы – приговоренные к Бессрочному Гашению шатуны…

Я, прапорщик и наши товарищи замешкались, наблюдая за воцарившейся на террасе паникой. Ход умышленной нами террористической акции был приостановлен, поскольку поступок Охрипыча произвел эффект, непредсказуемый и для нас. Возникли закономерные сомнения, а стоит ли продолжать начатый эксперимент и не усугубит ли это наше и без того дерьмовое положение…
А пока мы сомневались, в одном из интервалов между террасными колоннами вдруг разверзлась чудовищная беззубая пасть. Вместо зубов ее покрывал сплошной густой ворс из тонких игл. Они устилали не только пасть, но и жерло омерзительной глотки и пульсировали волнами, подобно пшеничному полю в ветреный день. Глотка извергла обрыдлый до тошноты, унылый стон, тоскливее коего, наверное, не было ничего на белом свете. А зев тем временем все расширялся, и вот мы уже видим перед собой лишь бездонный черный провал, настолько огромный, что в него без труда пролетел бы даже авиалайнер.
А затем из бездны вырвался длинный змееподобный язык с присоской на конце, смачно прилепился к стенке аквариума и потянул его в усеянную иглами пасть.
Это, а также истерический визг Леночки, окончательно вывело нас из смятения.
– Лей! – прикрикнул я на прапорщика и подставил ему армиллу.
Надо отдать должное выдержке Охрипыча, он не стал окроплять Концептор из бутылки ходящими ходуном руками и проливать мимо драгоценную энергию Рефлектора. Набрав жидкость в рот, Хриплый прыснул ею на артефакт, после чего осмотрелся, не обнаружил вокруг никаких изменений и поспешно повторил процедуру…
Паривший до сей поры в метре от пола аквариум внезапно ухнул вниз, будто сорвался с подвесного троса. Мы попадали с ног и инстинктивно закрыли головы руками, испугавшись, что изрежемся стеклянными осколками. Но прочное стекло выдержало удар, правда, при этом покрылось сплошной паутиной трещин. Они не давали разглядеть, что творится снаружи, однако оценить обстановку можно было и на слух.
Испуганные вопли о Шатуне, Несущем Свет, что до этого звучали в Юдоли, стихли как по команде. Теперь вместо них отовсюду раздавались невнятные голоса, похожие на копирование взрослыми людьми младенческого агуканья. Причем каждый из передразнивателей старался агукать как можно громче и оригинальнее своих товарищей по идиотскому увлечению… Это был не просто ужас, а звуковой кошмар, возведенный в куб. Я никогда не бывал на приморских птичьих базарах, но думаю, их пресловутая какофония в подметки не годится тому безумию, что в мгновение ока началось на террасе.
До нас доносилось лишь два вразумительных голоса, что кое-как пробивались сквозь несмолкающий детский лепет, исходящий из множества чемпионских глоток.
– Не могу поверить: шатуны сделали это, Мус! Они уничтожили гасителей! Теперь Ядру конец! – вопил один адаптер.
– Пророчество о Шатуне, Несущем Свет, сбылось, Зок! – вторил ему коллега. – Безумный Гик твердил истинную правду! О нет, что же теперь будет!..
Наша потрескавшаяся камера оставалась на месте, и ее больше никто никуда не тащил. Это означало, что гасители тоже не отвертелись от превентивного возмездия, которому мы подвергли осудивших нас на казнь чемпионов. Нам требовалось срочно выбираться из аквариума и, пользуясь благосклонностью фортуны, уносить ноги из проклятой Юдоли. Куда – совершенно неважно. В Ядре лишь чемпионы могли позволить себе загадывать наперед, да и для них, как было сейчас доказано, в этом плане не существовало стопроцентной гарантии.
– Осторожнее – стекло! – предупредил я товарищей перед тем, как окончательно разбить аквариум. Судя по опутавшим его трещинам, осколки ожидались мелкие, но все равно, нам следовало поберечь глаза и руки.
Разумеется, я не стал тратить драгоценные патроны на разгром стеклянной конструкции. Натянув на непокрытую голову пиджак и сунув руки в карманы, я с первого же удара ноги вынес переднюю стенку камеры. Остальные стороны куба тут же утратили жесткость и рассыпались в крошево без моего вмешательства.
Представшее перед нами зрелище можно было снова сравнивать с притоном Джаббы Хатта, только уже после того, как там отгремела грандиозная вечеринка. Чемпионы вповалку лежали на полу и издавали нечленораздельные звуки, чем напоминали упившихся вусмерть космических наемников, бродяг и прочее монстровидное отребье из киноэпопеи «Звездные войны». Для полноты картины не хватало лишь закованной в цепи принцессы Леи да обращенного в каменный барельеф Хана Соло. В роли положительных героев здесь выступали мы – вырвавшиеся на свободу шатуны.
Разверзнутая черная пасть продолжала заслонять собой треть окрестной панорамы, а остальной сектор обзора был перекрыт титаническим телом гасителя. Язык гиганта отлепился от аквариума, но не втянулся в пасть, а лежал поперек террасы этаким недостроенным участком крупного трубопровода, идущего прямиком в утробу чудовища.
Гасители – вот кто из чемпионов действительно страдал от земной гравитации. Выбросившийся на сушу кит становился абсолютно беспомощным и, даже лежа у кромки прибоя, не мог отползти обратно в спасительную глубину. Киту мешал собственный огромный вес, который без поддержки воды буквально раздавливал несчастное животное, не имевшее понятия о законе Архимеда. Чего уж тогда говорить о выброшенных в нашу реальность гасителях, которые могли при желании проглотить в один присест тысячу китов.
Остальные чемпионы чувствовали себя гораздо легче и могли свободно дышать и шевелить конечностями. Но больше – ничего. Встать на ноги, общаться и производить в чужеродной среде какие-либо осмысленные действия горбунам было уже не под силу. И поделом! Пусть скажут спасибо законам Трудного Мира, согласно которым дыхание человека обладало функцией «автозапуска» – немыслимая гуманность с нашей стороны после того, что чемпионы собирались с нами сделать.
Следовало полагать, что когда чудотворная влага Рефлектора испарится с армиллы, то обстановка в Юдоли и ее окрестностях для чемпионов нормализуется. Поэтому Охрипыч сразу назначил человека, которому поручалось следить за тем, чтобы Концептор, как выразился прапорщик, не просыхал. Сия обязанность была возложена на Агату Юрьевну, поскольку нам с Хриплым хватало иных забот. А именно – требовалось срочно найти выход из Юдоли.
Где-то под усыпавшими террасу телами находился люк, ведущий на лестницу. Мы были уверены в этом, поскольку далеко не все чемпионы имели крылья, чтобы взлетать на вершину башни, как уборщики. Нам предстояло обшарить каждый квадратный метр пола, потому что по неведомой нам причине выход из Юдоли был тщательно замаскирован.
Расставив дядю Пантелея, Пашу и Леночку по краям террасы наблюдать, не покажется ли из-за туш гасителей крылатое вражеское подкрепление (при убойной силе мокрого Концептора вероятность этого существовала мизерная, но полагаться на авось все равно было неразумно), мы с прапорщиком взялись за дело.
Как люди трезвомыслящие, мы пошли по пути наименьшего сопротивления. Зачем, спрашивается, нам было заниматься игрой в «пятнашки», перетаскивая с места на место невменяемых чемпионов, если двоих из них можно было попросту допросить? Естественно, речь шла о парочке адаптеров, которые хоть и не были знакомы с нашим миром, но благодаря профессиональным навыкам не утратили в нем разум и чувство реальности.
Сбросив с Муса и Зока дрыгающегося и лопочущего несуразицу Феба – сбитый с ног, гигант придавил сразу обоих адаптеров, – мы уложили их рядком и начали допрос. Разговаривать приходилось громко – гомон на террасе не утихал – и четко, дабы безликие горбуны понимали наши вопросы с первого раза.
– Как нам выбраться отсюда и быстрее всего отыскать Держателя Пупа? – склонившись над адаптерами, осведомился Хриплый. – Отвечайте! Живо!
– Никогда Шатун, Несущий Свет, не сможет покинуть Юдоль! – храбро заявил в ответ Мус. – Мы не допустим, чтобы ты проник в Ядро!
– Ни за что не допустим! – поддакнул ему Зок. – Вам не выйти за пределы Юдоли, так что и не пытайтесь!
– А если мы скормим вас гасителю? – пригрозил Охрипыч и указал на недвижимое чудовище. – Вон он, ваш выкормыш, полюбуйтесь. Пасть раззявил, только и ждет, когда в нее что-нибудь упадет. По-моему, жирной твари совершенно без разницы, кем она позавтракает: нами или вами.
– Хоть отправляй нас на Гашение, хоть швыряй в Катапульту, ничего ты этим не добьешься! – продолжал упорствовать Мус. – Если мы выпустим тебя отсюда, нам все равно придется отвечать перед законом, так что выбора у нас нет!
– Мус и Зок не предатели! – добавил второй адаптер. – Скорее погаснет Источник, чем мы станем помогать шатунам творить в Ядре хаос и беззаконие!
– М-да… – Прапорщик озадаченно почесал макушку. – Ну прямо «мальчиши-кибальчиши», чес-слово… А если каждому да в глаз? Угадать бы только, в какой части тела они у вас просверлены.
– Лучше не надо, – предостерег я товарища, вспомнив, как однажды колотил Рипа по его недоделанной физиономии и что из этого вышло. После чего предложил: – Позволь, Охрипыч, я с горбатыми этот вопрос перетру. Тебе подобным рукоприкладством заниматься не пристало – честь мундира и все такое, – а для меня это вроде как рутина. Не бывает непрошибаемых стоиков – бывает просто мало боли. – И обратился к адаптерам: – Вам известно, ублюдки, что такое боль?
– Ха! – заносчиво бросил Зок. – Шатунам ни за что не испугать адаптеров болью! Мы можем обходиться без Света дольше, чем любой из обитателей Ядра! Даже дольше, чем гасители! Можешь проверить, только тебе все равно не сломить нас пытками!
– Я разве говорил про то, что устрою вам «темную»? – Я недоуменно вскинул брови. – К чему столько хлопот? Речь идет об обычной земной боли, о которой вы, похоже, покамест ни сном ни духом. Что ж, придется шатуну заняться вашим ликбезом. Начнем, пожалуй… с тебя!
И двинул чересчур самоуверенному Мусу под дых. Несильно – дабы лишь познакомить чемпиона с самой отвратительной условностью канувшего в небытие Трудного Мира.
Как и предполагалось, у Муса не было даже маломальского иммунитета к такому раздражителю. Да и откуда ему было взяться? Чтобы научиться терпеть старую добрую земную боль, адаптеру следовало прожить в нашей реальности не пять минут, а гораздо дольше.
Будь у Муса глаза, они бы точно выпали сейчас из орбит. Нарвавшись на рукоприкладство, адаптер сжался в комок и начал издавать звуки, похожие на жалобное мычание простуженной коровы. Я забеспокоился, что переусердствовал и чемпион вот-вот лишится сознания или рассудка. Мне стоило поумерить пыл и, фигурально выражаясь, не давать больше курить взатяжку тем, кто впервые в жизни сунул в рот сигарету. Поэтому Зок заработал всего лишь легкий подзатыльник, который в Трудном Мире не подпадал даже под статью о нарушении прав ребенка. Но и этот щадящий аргумент оказался для адаптера целым откровением. Зок схватился за голову и заблажил так, словно я начал отрезать ему ухо, не меньше.
– Ты глянь, какие неженки! – уперев руки в боки, подивился Охрипыч, который тоже не усмотрел в моих действиях попрания женевской конвенции. – А теперь пораскиньте мозгами, что будет, если Глеб Матвеевич на вас взаправду разозлится. А он разозлится, это я вам обещаю! Итак, повторяю свой вопрос: как нам встретиться с Держателем Пупом?..
Пришлось дать адаптерам немного времени на то, чтобы оклематься и представить себе шатуна Свекольникова в ярости. Бравада с Муса и Зока сошла, и сейчас им было уже не до героической патетики. Не исключено, что в мире Ядра адаптеры действительно служили образцом стойкости и прочих доблестей (хотя даже после недолгого знакомства с лицемером Рипом я в этом сильно сомневался). Но в Проекции, где главенствовал принцип «жизнь – это страдание», герои Ядра тушевались после первой же зуботычины. Впрочем, кто мог дать гарантию, что мы в своем истинном обличье не повели бы себя аналогично? На наше счастье, нам было неведомо, что представляет собой Бессрочное Гашение, а то, вероятно, и мы стали бы лизать чемпионские ботинки и умолять хозяев Ядра заменить нам казнь на Катапультирование.
Нет, Мус и Зок не стали окончательно ронять достоинство перед шатунами, но общались теперь куда охотнее, чем раньше. С их подсказки мы быстро отыскали выход из Юдоли, который, как выяснилось, располагался прямо под разбитым аквариумом. Мы разгребли осколки и обнаружили в полу большой квадратный люк, закрытый двустворчатой крышкой. Открыть ее было несложно – устройство створок напоминало диафрагму фотоаппарата, и они свободно раздвигались руками. Единственная загвоздка: в обнаруженной под крышкой глубокой, уходящей вертикально вниз шахте отсутствовала лестница.
– Лестница? – с искренним недоумением переспросил Зок, когда услышал наш очередной вопрос, после чего переадресовал его собрату: – Мус, ты в курсе, что такое лестница?
– Наверное, это какое-то устройство двуногих, при помощи которого они перемещаются против вектора существующего у них в мире постоянного притяжения, – в целом правильно догадался Мус и уточнил у Хриплого: – А что, на выходе из Юдоли нет лестницы?
– Ни лестницы, ни лифта, – подтвердил Охрипыч. – Только какие-то выступы, но нам по ним точно не спуститься.
– Что ж, сочувствуем, но больше мы вам ничем помочь не можем, – заключил Мус и поспешно добавил: – Только не надо опять делать нам ликбез – мы и правда рассказали вам все, что знаем. Будь мы хорошо знакомы с вашей Проекцией, тогда, может, и разобрались бы, что к чему, а так… Выход из Юдоли – перед вами. Как вы им воспользуетесь – ваше дело, но другого выхода отсюда нет.
– А это случайно не та же транспортная система, что связывает Ядро и Карантинную Зону? – спросил я, имея в виду лифт, на каком мы спустились по световой шахте в распределительный узел.
– Само собой, нет, – ответил Зок. – Совершенно ничего общего. Та система – сложная и питающаяся энергией Света, а эта – простой канал для выхода, только и всего.
– И впрямь, куда уж проще, – пробормотал Хриплый, удрученно глядя в шахту. – На пауках они, что ли, по ней поднимаются?
И кивнул на дрыгающегося неподалеку от нас многоногого паукообразного чемпиона.
Все опять складывалось крайне невыгодным образом. Одержанная нами победа окрылила нас новыми надеждами, но осуществление их оказалось поставлено под вопрос из-за досадной на первый взгляд мелочи. Мы сокрушили сонм чемпионов буквально двумя плевками в Концептор, но были не в состоянии спуститься с башни, чтобы продолжить наше победоносное шествие по Ядру. Словно танк со слетевшими гусеницами, мы являлись в данный момент грозной и в то же время практически небоеспособной силой. Нелепая ситуация…
– Хочешь не хочешь, а кому-то надо спускаться вниз, – огласил Хриплый жестокий, но неизбежный приговор. – Я мог бы и сам, но мне год назад мениск прооперировали, поэтому боюсь, колено не сдюжит. Так что решай, браток: либо ты, либо студент.
– Паша, конечно, полегче меня, но скалолаз из него аховый, – ответил я. – Да и неизвестно, с кем ему придется внизу столкнуться… Ладно, рискну. Только подстраховаться бы как-нибудь.
– Подстрахуем, – заверил меня прапорщик и пнул лежащий поперек террасы язык гасителя. – Срежем с этой колбасины парочку длинных ремней, метров по сто. Шкура вроде бы толстая, должна выдержать. Потом обвяжем тебя за пояс и будем потихоньку стравливать фал, а ты аккуратненько, по выступам, доберешься до низу. А там или покричишь, или еще какой знак подашь. И ежели подфартит, то таким образом все отсюда эвакуируемся. Главное, не дрейфить, и все будет тип-топ…

– Оригинальное решение: спуститься на веревках в Беспросветную Зону! – прервал наше совещание знакомый голос. – Но зачем усложнять этот процесс? Не проще ли избавить себя от лишних проблем и прыгнуть в Катапульту, как это делают все приговоренные?
Мы в недоумении обернулись. Подобно Ионе, покидающему чрево кита, прямо к нам из пасти гасителя шел адаптер Рип собственной персоной. Путь его был хоть и узок, но гладок и прям аки стрела – беглец от правосудия шагал по исполинскому языку монстра, как по мосту. Для извергнутого утробой чудовища адаптер выглядел вполне бодро и опрятно – так, словно все это время бродил по парку и дышал свежим воздухом, а не переваривался в желудке у гасителя.
Я встречал предателя со смешанными чувствами. За проявленное намедни малодушие Рип заслуживал если не наказания, то, по крайней мере, общего презрения. Но мерзавец, как нарочно, подобрал для своего возвращения момент, когда нам было не до выяснения отношений. Скажу больше: лично я готов был даровать Рипу прощение, если бы он вывел нас из тупика, в который мы угодили уже непонятно по чьей милости.
– Ты?! – Охрипыч стиснул кулаки, но тоже предпочел сдержать гневный порыв. – Какой отрыжкой тебя сюда вынесло, ублюдок?
– Успокойся, Архип, – попросил адаптер, грузно соскакивая с гасительского языка и озираясь. Стоявшие на стреме товарищи тоже заметили возвращение блудного компаньона и, самовольно оставив посты, поспешили к нам. – Здесь не время и не место для ссор. Согласен, мой поступок выглядел некрасиво, но сейчас я попробую искупить свою вину.
«Буржуи» отреагировали на возвращение предателя весьма бурно, а Агата даже предложила скинуть его вниз головой в открытую мной и Хриплым шахту. Однако Рип потребовал дать ему высказаться прежде, чем мы его линчуем. Разъяренная Банкирша была против, но остальные в принципе не возражали и подсудимому предоставили шанс оправдаться.
– Сказать по правде, никогда бы не подумал, что это сработает, – первым делом заметил Рип, кивнув на Агату, которая держала в одной руке Концептор, а в другой – бутылку с водой. – Нужно признать, что в этот раз вам удалось вызволить себя и меня из действительно серьезной передряги…
– …В которую ты сам нас и втянул! – огрызнулась Агата.
– К счастью, я подоспел вовремя, а иначе вы могли бы допустить сейчас непоправимую ошибку. – Адаптер сделал вид, что не обратил внимания на гневный выпад Банкирши. – Кто надоумил вас лезть в Катапульту?
Ошеломленный и слегка смущенный прапорщик указал на валявшихся неподалеку советчиков.
– Все ясно! – ответил Рип и направился к бывшим коллегам. Мы, как привязанные, поплелись за ним. – Мус и Зок! Хорошо придумали, хитрые твари: заставить шатунов совершить добровольное Катапультирование! Наверное, соврали, что это и есть единственный выход из Юдоли?
– Ты не понимаешь, Рип! – воскликнул Зок. – Это не обычные шатуны! Один из них – Несущий Свет! И это ты привел их сюда! Изменник!
«Изменник всех и вся» – так нужно было окрестить беглого адаптера. Впрочем, наша совесть в этом плане тоже не блистала чистотой – разве не за голову Рипа мы собирались купить себе свободу?
– Шатун, Несущий Свет… Давненько я не слышал этого пророчества, – задумчиво произнесла несостоявшаяся закуска гасителя и довольно потерла руки. – А ведь верно – можно сказать и так. Спасибо, Зок, ты подбросил мне неплохую идею. Ведь если легенды не будут иногда сбываться, кто в таком случае станет в них верить?
– Во имя гармонии, Рип: катапультируй шатунов! – взмолился Мус. – И тогда мы клянемся похлопотать за тебя перед Пупом, чтобы он аннулировал твой приговор. Только взгляни, скольким нашим братьям ты можешь сейчас помочь! Сам Феб будет у тебя в долгу! Сделай это, Рип, прошу тебя! Изгони из Ядра Шатуна, Несущего Свет, и чемпионы тебя простят!
– В Проекции, где жили эти шатуны, существовала одна поговорка, – заметил в ответ разжалованный адаптер. – Если не ошибаюсь, звучала она так: «Не рой другому яму – сам в нее попадешь!»
– Что такое «рыть яму»? – полюбопытствовал Мус. – И что ты вообще хочешь этим сказать? Это твое согласие?
– Сейчас растолкую, – съязвил Рип, после чего ухватил обоих адаптеров за ноги, подтащил их к Катапульте и, крякнув, по очереди швырнул Муса и Зока в шахту. Те даже не закричали – вероятно, попросту не успели сообразить, что задумал в отношении них коварный собрат.
Мы стояли как вкопанные и смотрели на расправу ошалелыми глазами. Никто из нас и не попытался вступиться за беспомощных адаптеров. Мысль о том, что с подачи этой парочки мы чуть было не отправили сами себя в Беспросветную Зону, изгнала из нас остатки гуманизма. И впрямь, откуда в Катапульте взяться ступенькам? Концептор яснее ясного продемонстрировал, что открытый нами якобы выход из башни предназначен для движения лишь в одном направлении. Но мы так рвались на свободу, что в запарке проигнорировали этот очевидный намек. Но где же тогда располагался настоящий выход из Юдоли?
– Послушайте, а вы уверены в том, что насилие необходимо? – Дядя Пантелей был единственным, кто попытался выразить протест против устроенного Рипом бесчинства. Избавившись от адаптеров, тот не угомонился и теперь волочил к Катапульте вяло брыкающегося Феба.
– Возможно, с адаптерами я погорячился, – признал ренегат. – Но если не желаете сталкиваться с гасителями в ближайшем будущем, от этого чемпиона нам нужно непременно избавиться. На какой срок он пообещал устроить вам Гашение?
– Твердил о бессрочном, – ответил Иваныч и полюбопытствовал: – Это что, местный аналог пожизненного заключения?
– Заключения? – снисходительным тоном повторил Рип и, наподдав в сердцах Фебу прощального пинка, отправил того в полет к мрачной окраине Вселенной. Затем отряхнул руки и продолжил: – Если бы вы знали, что на самом деле вам грозило, у вас и в мыслях не возникло бы желания заступаться за этих чемпионов! Да, ссылка в Беспросветную Зону – ужасное наказание. Отправляя туда неугодных, Держатель лишает их всего, кроме самого главного – Света. Ссыльный превращается в обычного шатуна и не может вернуться в Ядро, но у него остаются Свет и свобода. Гашение – это не ссылка. В обычном виде оно – всего лишь временное наказание. Чемпион не изгоняется из Ядра, но ограничивается в свободе перемещения и полностью лишается Света… Агата, плесни-ка на Концептор еще водички – чувствую, излучение слабеть начинает.
Банкирша метнула в Рипа недовольный взгляд, но подчинилась и, по примеру прапорщика, «перезарядила» наше тактическое оружие.
– Я думал, никто в этой Вселенной не может отобрать у нас право на Свет, – пробормотал огорошенный Тумаков.
– Никто, кроме Держателя Пупа, – поправил его адаптер. – Ему здесь дозволено абсолютно все. И если он решит, что пришла пора преподать кому-то урок, значит, так оно и случится. Иногда – за дело, иногда – просто чтобы чемпион не зарывался. А что еще может заставить его трепетать перед Держателем, как не принудительное лишение Света? Для этого Пуп и создал гасителей во главе с координатором Фебом, который с этой минуты уже стал историей.
– Из чего же Пуп вылепил этих гавриков? – спросил Охрипыч, кивнув на высунувшего язык исполинского монстра. – Неужели тоже из Света?
– Из чемпионов, неугодных Держателю, – прояснил загадку Рип. – Теперь они – сами себе тюрьма и колодки. Пуп соединил тела и разумы преступников в единое целое, поставил над ними «пастыря», и вот перед вами результат: гигантское существо, утроба которого служит для изоляции от Света таких отщепенцев, как вы и я.
– Позвольте, но если Свет для всех обитателей этой Вселенной – единственная пища, – недоуменно воскликнул дядя Пантелей, – то чем же мы должны были питаться во время Гашения?
– Ничем, – развел руками адаптер. – В этом и заключается суть данного наказания. Убить бессмертное существо невозможно, однако заставить его вечность корчиться в муках от светового голода – проще простого. Чрево гасителя – мир теней, страдающих во мраке от отсутствия Света и лишенных мало-мальской надежды когда-нибудь снова его увидеть. Какая удача, что идея форсировать мощь Концептора осенила вас именно тогда, когда гаситель находился поблизости. Грубо говоря, я еще катился у проглотившего меня чудовища по языку и едва догадался, что стряслось, тут же рванул наружу. И успел оградить вас от неминуемой критической ошибки!
Желая подчеркнуть эту немаловажную для изменника деталь, Рип поднял указательный палец.
– На кой ляд ты вообще убегал? – осведомился Хриплый. – Решил, что гасители нас сожрут, а тебя не заметят? Зачем тогда вообще сунулся в Юдоль и божился, что выбрал наиболее безопасную дорогу?
– За лохов нас держал! – поддакнул Паша. – Хотел друзей Фебу продать! В обмен на амнистию! Думаешь, мы не знаем, что твоя байка про восстановление Трудного Мира – полная лажа?
– О чем таком вы говорите! – возмутился Рип. – Я что, похож на безумца: вести вас в Юдоль – место, где таким, как мы, следует появляться в последнюю очередь? За мембраной, через которую мы прошли, должен был находиться район «окраины», куда выходили несколько служебных транспортных каналов. Я планировал с вашей помощью открыть в них проход и, пока на нас не началась облава, добраться по этим каналам до центра. Я отлично знаком с транспортной системой, поскольку раньше не раз пользовался ей. Это был отличный план, и он бы непременно удался, кабы не фатальное стечение обстоятельств. Откуда мне было знать, что в том районе, как назло, патрулируют гасители? Через мембрану это не определишь, а назад от них в распределительный узел не скроешься, поскольку во время патрулирования все узлы берутся Фебом на контроль и при надобности блокируются. Попасть в зону проверки может каждый, а вот выйти – уже нет… Да, вам есть, за что меня ненавидеть! Едва я понял, что все кончено, то понадеялся, что в одиночку успею добежать до светового канала, – а вдруг повезет и у меня еще получится в него проникнуть и скрыться? Но, как видите, не успел… Ну что, отправите меня за это в Катапульту или попробуем возобновить сотрудничество? Смею напомнить, что мне известно, где в действительности находится выход из Юдоли, поэтому решайте, насколько я для вас ценен.
И, сцепив пальцы на животе, виновато потупил голову. Хорош артист, ничего не скажешь. Сцена покаяния была явно рассчитана на суровую Банкиршу, поскольку остальные шатуны, и я в том числе, не возражали по поводу повторного зачисления в коллектив бросившего было нас экскурсовода.
Агата, бесспорно, являлась женщиной прагматичной и подчинилась воле большинства, даже если и имела что-то против перезаключения договора с Рипом. Хриплый выждал небольшую паузу, убедился, что единство в команде восстановлено, после чего обратился к адаптеру:
– Ладно, валяй, выводи нас отсюда. Но учти: выкинешь такой фортель снова – намнем бока, мало не покажется. А то ишь чего удумал – поматросил, значит, и бросил! Мы кто, по-твоему?
– Не беспокойтесь, больше не повторится, – заверил нас Рип, увильнув от прямого ответа. Не исключено, что мы и впрямь являлись для адаптера кем-то вроде лохов, которых он собирался развести по-крупному. Однако при всем нашем недоверии к проводнику он был и оставался единственным чемпионом, который видел в нас – шатунах – не залетевший случайно в Ядро мусор, не забавных говорящих «зверушек», а нормальных живых людей. Поэтому в какую бы авантюру ни втягивал нас Рип, сегодня нам без него было просто не выжить. Что адаптер в очередной раз наглядно и продемонстрировал.
Горбун подошел к краю террасы и в молчании остановился над бездной, словно размышляя, бросаться ему вниз или повременить. Если верить Рипу, сейчас он был усердно занят поисками выхода из Юдоли. Но, как учил опыт путешествия по мрачной «окраине», эти поиски еще не гарантировали результат. Не укажи тогда Концептор нам дорогу, неизвестно, сколько еще времени Рип искал бы впотьмах нужный «выключатель».
Впрочем, ныне адаптер был уверен в том, что делает. Спустя пару минут прямо из стены под нами выдвинулась квадратная платформа размером примерно пять на пять метров. Сделана она была, как мне показалось, из вороненого металла и поначалу напоминала обычный выдвижной балкон. До тех пор, пока полностью не отделилась от стены и не зависла в воздухе возле нее.
Едва это произошло, Рип вышел из задумчивости и без колебаний перепрыгнул на платформу. А затем поманил нас к себе.
– А вот и лифт! Я и не сомневался, что он тут имеется, – оживился прапорщик и на радостях даже похлопал «лифтера» по плечу. – Не спрашиваю, каким колдовством ты, прохвост, его вызвал, но нам такие фокусы точно не по зубам. Сгребаем манатки, товарищи буржуи, и проваливаем из этой дыры. Видеть ее больше не могу!
– А что делать с этими? – спросил я Рипа, обведя рукой заваленный невменяемыми горбунами пол. Гвалт и эпилептические дерганья стихли – видимо, на чемпионах сказалась неведомая им ранее физическая усталость.
– Если желаете, можете тоже побросать их в Катапульту, – пожал плечами адаптер. – Но лучше не тратить понапрасну время. Пока чемпионы отойдут от шока – а после первого погружения в чужую реальность он будет долгим, по себе знаю, – пока поймут, что остались без командования, пока начнут принимать меры… Исчезновение Феба – ситуация неординарная. Еще ни один координатор гасителей не был подвергнут Катапультированию, так что сначала все бросятся на его поиски. Поэтому не забудьте для отвода глаз закрыть Катапульту. Этим вы не только избавитесь от улик и выиграете нам лишнее время, но и надолго блокируете местный канал связи с Беспросветной Зоной. Помните о своей уникальности? О ней я сейчас и толкую. Пусть теперь чемпионы попробуют отпереть после вас этот люк! Будут знать, как обижать Шатуна, Несущего Свет!..

Глава 9

Рип явно хотел преподнести нам сюрприз и намеренно не сообщил о том, что найденная им металлическая площадка – не лифт, а одно из местных средств транспорта. Причем принадлежало оно не обычному чемпиону, а самому Фебу, который, по всем предпосылкам, должен был уже отправиться в долгое путешествие от границы Вселенной к ее центру – отныне недостижимому для чемпиона Ядру. Это обстоятельство позволило нам прибрать к рукам бывшую собственность координатора – весьма редкую и ценную модель светопланера… Ну, или как еще обозвать летательный аппарат, который, несмотря на внушительный вес, мог парить в световых потоках, будто бронированный ковер-самолет?
Если бы Феб не канул в Беспросветной Зоне, мы, разумеется, ни за что не сумели бы воспользоваться его персональным средством передвижения. Но как только чемпион исчезал из Ядра, согласно местным законам, все его нажитое непосильным трудом имущество автоматически превращалось в бесхозное. И, как следствие этого, могло распределяться по вполне справедливому, на мой взгляд, правилу, что в земной интерпретации гласило: «Кто первый встал, того и тапки!» К кому из чемпионов в дальнейшем перекочевали тапки несчастного Феба, мы понятия не имели, но светопланер координатора по праву достался пройдохе Рипу. Впрочем, нам завидовать ему было бессмысленно. Мы – шатуны – все равно не смогли бы освоить даже азы «ментального» управления чемпионской техникой.
Вопреки ожиданиям, левитирующая платформа отправилась не вниз, а воспарила над Юдолью и начала стремительный подъем вдоль отвесного бока гасителя. Рип еще на террасе предостерег нас, чтобы мы не маячили по платформе, а присели, поскольку вряд ли наши хрупкие организмы испытывали когда-нибудь подобного рода перегрузки. Что адаптер имел в виду, мы поняли практически сразу, как только отправились в путь. Траектория полета светопланера менялась порой непредсказуемым, а зачастую и вовсе иррациональным образом. Ни один из земных летательных аппаратов не сумел бы воспроизвести подобные маневры. На такое были способны, пожалуй, лишь летающие тарелки да уже упомянутый мной ковер-самолет. В общем, получалась та же картина, что и с уборщиками. Разве только их можно было дезориентировать погружением в иную реальность, а искусственный светопланер – нет. Он подчинялся законам Ядра независимо от того, что сейчас фактически находился не в нем, а в Трудном Мире, где запущенные в воздух многотонные стальные плиты если и летали, то очень и очень недолго.
На нас же инерция и прочие земные «прелести», обязанные ощущаться при таком головокружительном пилотаже, воздействовали в полной мере лишь до тех пор, пока Концептор не высох и его излучение не вернулось к исходному. Это случилось еще до того, как мы перемахнули через хребет гасителя, и выразилось в исчезновении встречного ветра вкупе с тошнотой. И хоть вставать в полный рост и ходить по мечущемуся, словно перепуганная муха, светопланеру, мы пока не рисковали, крепкий иммунитет к морской болезни придал нам столь необходимый сейчас оптимизм. Наверное, за время нашего пребывания в Ядре это был первый случай, когда исчезновение привычных атрибутов Трудного Мира вызвало у нас не тревогу, а радость.
Наконец-то нашлось занятие, с которым опальный адаптер справлялся безупречно. Он вел светопланер с уверенностью настоящего пилота-аса и поневоле заставлял проникнуться уважением к своему мастерству. В отличие от нас Рип так ни разу и не присел, продолжая твердо стоять на ногах даже при резких маневрах; ни дать ни взять оловянный солдатик на подставке – игрушка, о которой нынешние «компьютерозависимые» дети имели представление лишь благодаря сказочнику Андерсену. Секрет подобной устойчивости крылся, разумеется, не в тяжелых ботинках чемпиона, а в его мультипроекционном восприятии действительности, помогающем быстро приспосабливаться к неблагоприятным условиям иных Вселенных.
Скрытый до этого от наших глаз тушами гасителей, теперь окружающий Юдоль мир предстал пред нами во всей красе. Вероятно, так выглядела бы наша планета, если бы человеку и прочим земным обитателям хватало для жизни одной энергии Солнца. В мире чемпионов напрочь отсутствовало такое явление, как борьба за существование. Или, применительно к здешним реалиям, грызня за место под солнцем. Сегодня ни один из обитателей этой части Ядра не был обделен теплом и Светом. Кризис перенаселения здесь давно миновал, а благодаря бескомпромиссным законам, карающим Катапультированием или Гашением за любую провинность, концентрация чемпионов на местную единицу площади постепенно упала до приемлемой. Теперь Держатель даже позволял избранным им чемпионам с окраины переселяться поближе к центру – на места жительства собратьев, что были сосланы в Беспросветную Зону либо приговорены к Бессрочному Гашению.
Рип признался, что примерно такими он и представлял себе эти районы Ядра в обработке нашего Концептора. Мои надежды в этом плане разительно отличались от надежд компаньона. Но отличия выдались в лучшую сторону, поэтому окрестные пейзажи услаждали нам взоры, уставшие от унылых видов Карантинной Зоны и Юдоли.
Это была уже не окраина, но еще и не Ось – обитель Держателя Пупа. Тут проживали обычные чемпионы – наподобие вышибал, уборщиков и прочего разношерстного сброда, что околачивался в Юдоли. Не знаю, что творилось в этих краях при перенаселении, но если увиденная нами картина ныне считалась нормой, то на ум напрашивалось лишь одно резюме: зажрались, поганцы! Ибо в каком это мире видано, чтобы всем его жителям полагалось по огромному замку и в придачу к нему заповеднику на полтысячи гектаров? Замки – все монументальные и по-своему уникальные – возвышались почти на каждой более-менее заметной возвышенности. Где бы мы ни находились, неизменно видели вокруг себя семь-восемь циклопических и всегда оригинальных сооружений. Держатель словно насмехался над некогда провалившейся советской жилищной программой и с успехом воплотил в Ядре свой лозунг: «Каждому чемпиону – по дворцу и парку». Строителям коммунизма на отдельно взятом участке нашей многострадальной Проекции не приходилось и мечтать о столь радужном будущем.
Можно, конечно, возразить, что все увиденное нами с борта светопланера было лишь проделками Концептора и в действительности ничего подобного в Ядре не существовало. Но ведь преобразователь реальности отображал лишь то, чему был в силах подыскать аналогию. И потому, если на вводную «жилище чемпиона обыкновенного» Концептор стабильно выдавал ответ «дворец на лоне дикой природы», значит, верноподданным Держателя и впрямь жилось припеваючи.
Эх, ну почему в свое время на пути к Свету шатун Свекольников не вырвался вперед, поближе к таким ушлым ребятам, как Пуп, Рип, Феб и прочие, кому довелось стоять у истоков этого прекрасного мира? Согласен, патриотическая любовь к родной Проекции – дело благородное. Но когда видишь, каких высот в жизни ты мог бы достичь, выложившись на все сто, на душе становится муторно и собственная сущность шатуна ощущается как никогда остро… В общем, ничего нового: тот же комплекс неудачника, что и на матушке-Земле, только с поправкой на иную реальность…
Уравновешенный уклад чемпионского бытия выражался прежде всего в отсутствии суеты. В Ядре принцип «движение – жизнь» был применим лишь к нам – залетным шатунам, что боролись за свою утраченную Вселенную. Это мы неслись сейчас как угорелые над величественными замками и природными красотами, стараясь поскорее добиться аудиенции у Держателя Пупа. А мир вокруг нас словно вымер: замки выглядели пустынными, в лесах не наблюдалось никакой живности, а в небе – ни одного светопланера, кроме нашего. Мы двигались вперед, и только это придавало застывшему пейзажу мало-мальскую жизнь.
Едва исчез встречный ветер и мы получили возможность нормально разговаривать, Рип счел необходимым разъяснить нам нашу дальнейшую стратегию:
– Первым делом надо отыскать ближайший световой канал, а иначе мы никогда не доберемся до Оси. Другого ориентира, кроме канала, здесь нет.
– И как же он выглядит? – полюбопытствовал я.
– Откуда мне знать, – пожал плечами адаптер. – Местность, которую вы видите внизу, мне знакома не больше, чем вам. Это с виду она кажется по-земному примитивной. На самом деле мы можем летать над ней хоть до конца Света, но так и не обнаружить верный курс на Ось. Вы первые, кто взирает на Ядро в таком ракурсе, и потому, если вам угодно, можете сами обозначить, где тут север, а где – все остальное. Но не удивляйтесь, когда, взяв курс, к примеру, на восток, вы ненароком вернетесь на это же место со стороны юга. Это не Земля, каким бы привычным ни казался вам окружающий мир.
– Это мы уже давно поняли, – махнул рукой Хриплый и выдвинул догадку: – Надо бы поискать воду. В смысле, реки, ручьи или каналы. Если Концептор обозначает для нас Свет в виде жидкости, значит, и световой канал должен быть…
– Не должен, – перебил его Рип. – Уточняю: в виде жидкости Концептор демонстрирует вам энергию Рефлектора, а она и Свет – не совсем одно и то же. Чистый Свет – назовем его так – субстанция несколько иного порядка, и как именно выглядят световые каналы, мы можем лишь догадываться. Поэтому придется вести поиск наугад и вклиниваться в световой поток там, где получится, а не в специально отведенных для этого местах. Чем нам грозит такая самодеятельность, я понятия не имею. Возможно, ничем, а возможно, опять нарвемся на неприятности.
– Что ж, благодарю за откровенность. Ничто так не бодрит старого солдата, как свист шрапнели поутру… – Хриплый поморщился, посмотрел, как Агата упрятывает Концептор обратно в коробку, и задал вопросы, которые волновали нас не менее сильно, чем поиск ориентира: – Ответь-ка, любезный, почему эта скотина Феб дразнил меня Шатуном, Несущим Свет? И кто такой Безумный Гик? Сказать по правде, начхать я хотел на ваш фольклор, но уж больно хочется узнать, с чего вдруг горбатые в Юдоли так взбеленились.
– Твой интерес, Архип, вполне закономерен. Если даже Феб признал в тебе Светозарного Шатуна, значит, на то и впрямь имеется убедительная причина, – подтвердил адаптер, после чего решил утолить прапорщицкое любопытство, не откладывая в долгий ящик: – Легенда о Шатуне, Несущем Свет, ходит по Ядру со времен образования Проекционного Спектра. Авторство этой легенды приписывается чемпиону Гику, которого впоследствии прозвали Безумным. Хотя сам Гик всегда ссылался на осенившее его однажды откровение. Оно якобы было послано ему из глубин Беспросветной Зоны посредством вспышки некоего альтернативного источника Света. Ересь, конечно, как сказали бы в Трудном Мире. Если когда-нибудь подобное и случилось бы, Держатель непременно был бы в курсе.
– А может, Пуп и впрямь в курсе, только скрывает это, – предположила Банкирша. – Не желает сеять среди чемпионов панику или же пытается избежать ненужных кривотолков. В Трудном Мире правители всегда очень ревностно относились к сокрытию взрывоопасных фактов.
– Маловероятно, – помотал головой Рип. – Тут кроется иная подоплека, и многим высшим чемпионам она известна. Безумный Гик являлся вторым претендентом на трон Держателя и имел все шансы занять его, опоздай Пуп лишь на мгновение. Представляете, как сокрушался Гик, когда со временем выяснилось, до какого могущества он не дошел буквально полшага.
– Да уж, есть от чего пасть духом, – вздохнул дядя Пантелей. – И начать плести интриги, портя жизнь победившему сопернику. А пока к Источнику летели, наверное, были друзьями неразлейвода.
– Среди чемпионов нет дружбы в том смысле, в каком вы ее понимаете, – заметил адаптер. – Взгляните хотя бы на это. – Он обвел рукой округу. – Я удивлен, насколько точно и символично Концептор отобразил для вас мир Ядра. Каждый из чемпионов мнит себя великим – вторым в этом мире, после местного бога – Держателя. И это в какой-то степени правда. Чтобы достичь успеха, чемпионы проделали долгий путь и финишировали в группе лидеров. Удача любит целеустремленных, и вся эта роскошь нами вполне заслужена. Но покажите мне хотя бы одну дорогу, которая соединяла бы соседние дворцы. Ладно, не дорогу – сойдет и маленькая тропинка. Где они? Не трудитесь, не ищите – нет здесь этого. Мы не бываем в гостях у соседей, не устраиваем совместных застолий и прогулок, а общаемся исключительно на службе. Вернувшись с нее, мы запираемся в своих замках и наслаждаемся в одиночку собственным величием, в то время как мириады наших собратьев в Проекционном Спектре довольствуются прелестями мнимых миров и не ведают, в чем состоит истинный смысл нашей жизни. Любовь и дружба – всего лишь один из видов ограничений, придуманных Пупом для вашей Проекции. Вы чувствуете привязанность друг к другу, берете на себя уйму всяких обязательств, а потом злитесь и обижаетесь, когда кто-либо из вас их нарушает. Зачем далеко ходить за примером: вспомните, как вы рассердились на меня, когда я попытался в одиночку спастись от гасителей. Смею заверить, что, окажись на вашем месте чемпионы, ни один из них не осудил бы мой поступок, потому что все они поступили бы так же. Однако Рип достаточно прожил в Трудном Мире, чтобы научиться понимать, в чем заключается смысл этих, на наш взгляд кабальных, ограничений. Во Вселенной, где во главу угла поставлена борьба за существование любыми средствами, у индивидуума куда меньше возможностей выжить, чем у группы таковых. Да вы посмотрите на себя: шестеро ранее незнакомых между собой шатунов в критической обстановке моментально сплачиваются в команду, готовую ради общей цели идти до конца. Признаться, ничего подобного раньше в Ядре не наблюдалось.
– А вы не задумывались, уважаемый, – покачав головой, произнес дядя Пантелей, – что это не вы, а мы познали истинный смысл жизни? Вам – обитателям примитивной Вселенной – всегда хотелось узнать, как же выглядит в вашем понимании Ад и самое главное – способны ли вы в нем существовать. Вот вы и создали ради забавы рукотворную модель самого сложного, по вашему мнению, мира. Мира, напичканного таким количеством ограничений, на какие только хватило вашей фантазии. И в качестве подопытных свинок запустили туда шатунов. А они, вопреки прогнозам, неплохо там акклиматизировались и на своем примере открыли неведомую вам раньше истину: чем сложнее и многограннее Вселенная, тем интереснее в ней жить. Спросите любого из нас, почему его так тянет обратно, в выдуманную вами Проекцию. Не потому ли, что именно там располагается истинный центр этой Вселенной, а Ядро – это не конечная точка, а всего лишь промежуточный этап, достигнутый шатунами на пути к их цели?
– Не будь я уверен, что никто до меня не рассказывал вам легенду о Шатуне, Несущем Свет, – ответил Рип, немного помешкав, – решил бы, что в Трудном Мире тоже известно это пророчество. Или что вы имели честь беседовать с Безумным Гиком. Чего, естественно, не может быть в принципе – его отправили на Бессрочное Гашение, когда ваша Вселенная пребывала еще в стадии проекта. Но как бы то ни было, мне уже приходилось слышать слова, что произнес сейчас Пантелей. Не от Гика, нет – к сожалению, а может быть, к счастью, я не был с ним знаком. Пророчество мне пересказали другие адаптеры. Разумеется, втихаря, ведь только таким образом оно разошлось по Ядру. Пантелей очень точно выразил суть заинтересовавшей вас легенды: чемпионы рано отпраздновали победу, ибо однажды во Вселенной появится Источник истинного Света, который принесет в Ядро обыкновенный шатун. И тогда наш мир рухнет, а на смену ему придет другой мир, на сей раз действительно окончательный и справедливый для всех.
– …В котором «кто был ничем, тот станет всем», – закончила Агата. – Да таких пророчеств в Трудном Мире оглашалось по пять на дню, а то и больше. Ничего оригинального. Странно, что вы, чемпионы, так истово уверовали в явление Светозарного Шатуна.
– Не сказать, что истово, но древняя легенда жива до сих пор, – уточнил Рип. – И если слух о том, что в Ядре объявился Шатун, Несущий Свет, дойдет до Пупа раньше, чем мы достигнем Оси, разразится страшный скандал. Или же, наоборот, нам повезет, и Держатель пожелает с миром принять Светозарного Шатуна у себя в резиденции. Где мы непременно расскажем Пупу всю правду, после чего он успокоится, подобреет и, как знать, возможно, поспособствует нашему горю. Но не будем строить догадки. Давайте сначала доберемся до канала, а там поглядим, что из этого получится…

Если верить моим часам, продолжающим отсчет земного времени, то на поиск светового канала мы затратили около трех часов и обнаружили его спустя ровно сутки с момента, как Трудный Мир прекратил свое существование. Сутки, на исходе которых наше мировоззрение кардинальным образом изменилось, а сами мы, по мнению адаптера Рипа, стали первыми людьми, кто постиг истинный смысл собственного бытия. И не нашлось в этом открытии ничего возвышенного, чем мы могли бы по праву гордиться. Разве только тем, что команда шатунов продолжала пока вести в счете, обыгрывая чемпионов на их поле. Поэтому было очень жаль, что на трибунах наших болельщиков царило запустение…
Какие еще любопытные факты нам удалось выяснить за это время, помимо того, что мы выведали тайну происхождения нашей Вселенной и оказались втянуты в интриги ее творцов? Не знаю, кому как, а лично я счел достойной внимания следующую деталь. По мере приближения к Источнику мы постепенно утратили потребность в регулярном восстановлении сил: отдыхе, сне и пище. Последний раз мы перекусывали на берегу Рефлектора, сделав это скорее по привычке, нежели из-за голода, который за истекшие сутки нас так и не побеспокоил. Сейчас, когда, по всем предпосылкам, мы должны были нагулять зверский аппетит, никто даже не заикнулся о том, чтобы подкрепиться. Не хотелось нам есть, и все, хоть ты тресни!
Возможно, на плохом аппетите в большей степени сказывалось терзающее нас беспокойство, но чем тогда объяснить отсутствие элементарной физической усталости и тяги ко сну? Да после стольких пережитых треволнений я давно дрыхнул бы без задних ног. Не говоря о наших самых не боевых «буржуях» – дяде Пантелее и Леночке. Но все мы чувствовали себя на диво бодро, словно в последние двадцать четыре часа не балансировали между Сциллой и Харибдой, а культурно отдыхали на природе. А Иваныч в лучах живительного Света, похоже, вовсе помолодел лет на десять и выглядел даже бодрее, чем во время нашей первой встречи в поезде.
Близость к Источнику не ограничивалась только поддержанием нашего внутреннего энергетического баланса. Чем дольше мы находились в Ядре, тем сильнее я убеждался, что баланс этот начинает понемногу отклоняться в плюс. Но если у дяди Пантелея вся нерастраченная энергия уходила на поправку здоровья, то на меня и остальных сия доброкачественная аномалия воздействовала уже в более широком диапазоне.
Проявилось это тогда, когда я вдруг обнаружил, что стал посматривать на Агату гораздо чаще, чем прежде, и размышлять при этом об отвлеченных вещах. А конкретно над тем, что зря я вот так, сгоряча, окрестил Банкиршу ледяной стервой. Как же ты, Глеб Матвеевич, оказывается, недальновиден и скор на расправу, укорял я себя. И это в твои-то годы! Разве можно навешивать ярлык на человека, не познакомившись с ним поближе? Да-да, и поторопись с этим! А то, не ровен час, отправишься в Беспросветную Зону, так и не изменив превратного отношения к одной из двух оставшихся во Вселенной женщин…
Приблизительно в таком ключе протекало каждое мое раздумье об Агате. Но заканчивались они неизменно словами известной песни Александра Новикова: «А ножки все-таки что надо… И остальное – ничего!» Самое забавное, что робел я при этом не хуже того песенного персонажа – правильного во всех отношениях мента, который вдруг влюбился в стриптизершу и дерзнул подбить к ней клинья.
А робел-то, похоже, напрасно, поскольку Банкиршу, судя по всему, обуревали аналогичные мысли. Бросая на Агату очередной взгляд, я порой замечал, как она поспешно отводит глаза, а в скором времени та же история повторялась с точностью до наоборот. Но все равно, я выдавал свои намерения более явственно, да и скрывать их от проницательной Банкирши было бесполезно.
Я завидовал нашей молодежи, более раскованной в плане общения и потому способной куда быстрее найти между собой общий язык. Мы с Агатой считали себя солидными взрослыми людьми, и у нас для установления друг с другом близкого знакомства существовали иные правила. Наша игра была более тонкой и сложной, рассчитанной на темперамент и жизненный опыт игроков нашего возраста. Я не мог подойти к Агате и сказать ей: «Эй, крошка, давай тусоваться вместе!», а она в свою очередь – строить мне глазки и кокетливо вилять бедрами (впрочем, я сомневался, что и в молодости Банкирша позволяла себе такое легкомысленное поведение, – по крайней мере, сегодня вообразить это было трудно). Наша молодость прошла, и теперь мы волей-неволей жили по принципам, которые еще десять лет назад казались нам закостенелыми и смешными.
Каждый из нас привык держать свои эмоции под контролем и выплескивать их только тогда, когда это являлось уместным. В этом крылись как свои плюсы, так и минусы. Мы могли легко начать наш роман и так же легко его завершить, расставшись без ссор и взаимных претензий. Слишком большой роскошью было для нас – позволить себе страдать от любви, как и отдаться ей без остатка. Для пылкой молодежи такие необременительные отношения выглядели пресными и неинтересными, но в реальности это было не так. Тот, кто умел обуздывать собственную страсть, обладал уникальным качеством самому регулировать ее глубину и силу выброса. Это делало нас с Агатой натуральными художниками собственных отношений. Мы могли обоюдными усилиями создать действительно идеальный любовный этюд… Либо не создать его вовсе, но так или иначе оставлять за собой недописанные полотна и невразумительные экспрессивные наброски мы бы не стали…
Паша и Леночка, на развитие чьих отношений я сутки назад сделал бы весьма скромную ставку, вблизи у Источника тоже присмотрелись друг к другу получше и теперь вели себя так, словно находились на первом свидании. И пусть оно состоялось не в самом удачном месте, определенная доля романтики в этом все-таки имелась.
Описать словами чувства Тумакова и Веснушкиной сложно, даже несмотря на то, что ничего необычного в тех чувствах и не было. Будь Глеб Свекольников поэтом, он сравнил бы их с букетом из фиалок и чертополоха, составленного мастером икебаны: красивое сочетание, казалось бы, изначально несовместимых компонентов. Трогательная привязанность в чужеродном, ополчившемся против тебя мире… Любовная история, которая может завершиться, практически не начавшись…
Леночку тронула воистину самурайская самоотверженность поклонника, и девушка уже не скрывала к нему симпатии. Но ощущение постоянной опасности подавляло Веснушкину и сделало ее очаровательную улыбку очень редким подарком для Паши.
Впрочем, Тумаков не отчаивался и довольствовался тем, чего заслуженно добился. Он буквально млел от каждого адресованного ему знака внимания и продолжал заботливо опекать свою принцессу. При этом косо поглядывал на каждого, кто предлагал Леночке свою помощь. Паша явно давал нам понять, что у него все под контролем и он способен справиться с любой проблемой без постороннего участия. Однако, как бы он ни бравировал перед подругой, как бы ни пытался вселить в нее оптимизм, его у парня едва хватало на то, чтобы не расклеиться самому, не говоря уже о подбадривании кого-то еще.
Но несмотря на полную неопределенность и нервозную атмосферу молодые люди приняли твердое решение бороться с трудностями вместе и по мере сил заботиться друг о друге. Это, в свою очередь, избавляло нас от необходимости постоянно приглядывать за ними и позволило более плотно сосредоточиться на поиске выхода из кризиса.
Стратегическим планированием вплотную занялся Хриплый, взявшись таким образом тратить свой избыток энергии (что, впрочем, не мешало прапорщику с интересом поглядывать на объект моего вожделения, отчего я начал ощущать легкие уколы ревности). Правда, практической пользы от генерируемых Охрипычем теорий было мало. Их общим недостатком являлось то, что адаптер понятия не имел, с какими перипетиями нам придется столкнуться в ближайшем будущем, не говоря уже о далеких прогнозах.
Единственное, в чем был уверен Рип: теперь в случае поимки нас вряд ли приговорят к Катапультированию или Гашению, не показав предварительно Держателю. Другой вопрос, станет ли он вообще разговаривать с обнаглевшими шатунами и прибившимся к ним беглым преступником-чемпионом. Прав был Феб – лишись мы Концептора, и вся наша исключительность мгновенно превращалась в дым. Поэтому я начал невольно задумываться над тем, что же на самом деле творилось у нас в команде. Являлся ли Концептор нашим оружием или это мы придавались к нему в качестве инструмента, обязанного доставить Держателю краеугольный камень утраченной им Вселенной? По крайней мере, думать о Концепторе как о неодушевленном предмете я уже не мог.
Что ни говори, тяжко привыкали бывшие цари природы и покорители Космоса к роли статистов, которые в этом спектакле могли в любой момент незаметно уйти со сцены. Причем не одни, а вместе с целой Вселенной, чье исчезновение в этом мире явилось трагедией лишь для двух его обитателей: Рипа и Пупа.
Два мира, две шкалы ценностей… Интересно, догадывался ли Эйнштейн о том, что его теория относительности может достичь столь чудовищной крайности?..

К исходу третьего часа этих бессистемных поисков под светопланером проплывали все те же набившие оскомину леса и замки. Последние не стали ни на йоту менее великолепными, но теперь привлекали наше внимание лишь в том случае, когда среди них попадались воистину уникальные образцы. Чего стоил, к примеру, дворец, построенный в форме перевернутой и поставленной на верхушку египетской пирамиды? Само существование данного сооружения бросало дерзкий вызов тысячелетним традициям земной архитектуры. Однако, вопреки здравому смыслу, обитель неизвестного чемпиона, что в нашей Проекции рухнула бы еще на начальной стадии строительства, балансировала на вершине горы и явно не собиралась падать с нее, по крайней мере, в обозримом будущем.
Каких только «чудес света» – а точнее, Света – не насмотрелись мы за эти часы. Даже самый экзотический и дорогостоящий экскурсионный маршрут Земли – полет на околоземную орбиту – виделся мне отныне пустой тратой времени и денег. Добейся я разрешения организовать в этих краях для жителей Трудного Мира туристический бизнес, то зарабатывал бы столько же за одну получасовую прогулку на светопланере. В детстве я совершенно не задумывался над тем, где волшебники, выполнявшие различные прихоти сказочных героев, брали для них уже готовые дворцы. И вот нежданно-негаданно сия тайна оказалась раскрыта… Эх, если бы от этой разгадки была еще хоть мало-мальская практическая польза…
Наше недвусмысленное переглядывание с Агатой пора было либо прекращать – нашли себе забаву, взрослые люди! – либо переводить в русло нормального человеческого общения, пока разговорного, ну а дальше как карта ляжет. Второй вариант показался мне весьма перспективным, хоть я и рисковал нарваться на хитрую женскую провокацию. Однако, едва я подсел к Банкирше и собрался для затравки поболтать с ней о насущных проблемах (разговор о погоде в нашем положении выглядел бы очень неуместно, если не сказать – по-идиотски), как именно в этот момент Рипа угораздило отыскать свою «путеводную звезду». Так что моя беседа с Агатой завершилась, еще не начавшись.
Пересечение со световым каналом ознаменовалось для нас яркой, будто при атомном взрыве, вспышкой, блеснувшей справа по курсу. Мы инстинктивно зажмурились, но когда открыли глаза, все вокруг было по-прежнему и ни взрывов, ни внезапно загоревшихся в небе солнц не наблюдалось. Явление длилось от силы секунду, но я все же успел заметить, что в этот миг, помимо вспышки, в мире происходили и другие изменения. Какие-то тени пронеслись над нами, а другие темными пятнами мелькнули на фоне ослепительного светового потока.
– Есть контакт! – воскликнул Рип и, изобразив на светопланере полицейский разворот в воздухе, взял обратный курс. После чего сразу же предупредил: – Приготовьтесь, сейчас опять сверкнет! А может, и потрясет! Или даже…
Адаптер не договорил, какие еще сюрпризы нам уготованы, поскольку в этот момент вспышка повторилась. На сей раз она не пропала, а осталась сверкать на небосклоне привычным нам Солнцем, только скукожившимся до размера маленькой мерцающей лампочки. Слепота, какую мы заработали при повторном, теперь уже точном попадании в световой канал, прошла за считаные секунды. И когда мы вновь продрали глаза, окружающий мир предстал пред нами совсем в ином свете.
Нет, разумеется, Свет остался прежним, как и застроенный дворцами бескрайний заповедник под нами. Просто сейчас вокруг светопланера неудержимым гейзером фонтанировала жизнь. Именно такая, какая в моем представлении и должна была кипеть в страдающем от перенаселения Ядре.
Тени, что озадачили меня при первом – касательном – попадании в канал, оказались другими светопланерами, а также чемпионами, способными перемещаться по транспортной магистрали без вспомогательных средств: уборщики и им подобные, кого Концептор счел должным снабдить крыльями. Движущийся по каналу чемпионский поток казался бескрайним, и я не сумел определить его ширину. Повсюду в одном направлении с нами двигались десятки тысяч чемпионов, отчего я сразу ощутил себя маленькой килькой, что плыла в растянувшемся на огромное расстояние рыбном косяке. Поэтому Источник и сверкал для нас неровными дрожащими лучами, которые постоянно заслонялись прочими участниками грандиозного движения. Озираясь, мы видели лишь других чемпионов и изредка, в просветы между ними – дворцы и Свет. Казалось, еще чуть-чуть, и вся эта чемпионская масса сомкнется вокруг нас, а мы очутимся в утробе новорожденного гасителя. Только что перед нами стояла проблема, как попасть в световой канал, а сейчас, похоже, возникла другая – каким образом его покинуть.
Как и предсказывал Рип, мы вклинились в поток, грубо нарушив правила «светового» движения. Почему наш светопланер забросило сразу в середину канала, было решительно непонятно, но ажиотаж своим беспардонным вторжением мы навели. Десятка три чемпионов одновременно бросились от нас кто куда, от них, в свою очередь, шарахнулись другие паникеры и так далее. По каналу во все стороны покатилась сферическая волна, эпицентром которой явились мы.
– Пипец – пробка! – вырвалось у Охрипыча. – Сейчас встрянем, как «чайники» в час пик на Центральном проспекте! А ежели еще авария приключится, вообще хана! Вовек не расплатимся! Эй, Рип, там у Феба что, в бардачке «мигалки» не нашлось? Должна иметься – ведь двуглавый при жизни крутой шишкой был, а таким без «мигалки» кататься несолидно.
– Без паники! – отозвался адаптер, который во всей этой кутерьме сохранял завидное хладнокровие и даже не переменил позы. – Пока все в норме! Такое тут не в новинку, поэтому ничего страшного не случилось. Вот если бы мы против течения поперли, тогда нам и впрямь не поздоровилось бы.
– А что, могли? – выпучив глаза, ужаснулась Веснушкина.
– Конечно! – Оптимистичный тон Рипа вовсе не вязался с его откровенным признанием. – Откуда мне было знать, в какой плоскости здесь расположен разделительный барьер и в которую половину канала мы угодим? Но теперь все позади, так что расслабьтесь – летим в нужном направлении и, если в дороге ничего не произойдет, через пару часов будем в Оси.
И впрямь волна паники среди чемпионов схлынула, и движение снова нормализовалось. Его участники приняли наглецов в свои ряды без ругани и протестующих звуковых сигналов, какие наверняка раздались бы отовсюду, отчебучь мы подобное на земной автомагистрали.
– Нас случайно не опознают? – с опаской осведомилась Банкирша и указала на пилота ближайшего к нам светопланера. – Вон тот бородавчатый уродец на меня так и пялится. Явно что-то задумал, могу поспорить!
– Это всего лишь обычный курьер, – пояснил адаптер. – Вряд ли он сумеет отличить чемпиона от шатуна, поэтому можешь не волноваться. Потенциально опасная для нас категория чемпионов – наподобие судей Юдоли и тех, которые обитают в Оси, – обычно двигаются в самом центре потока, у разделительного барьера. Или по служебным спецканалам. Таковы правила.
– А где тут барьер? – оглядевшись, спросил прапорщик.
– Полагаю, далеко, – ответил адаптер. – И это главное.
– Ну а как насчет светоканальной инспекции? – не унимался Хриплый. – Есть таковая?
– Успокойся: нет. – Рипа начала понемногу раздражать любознательность прапорщика. – В Ядре подобные меры безопасности совершено ни к чему.
– Экие вы тут самонадеянные! – хмыкнул Охрипыч. – А еще мните себя окончательно цивилизованными! У нас на дорогах, конечно, тоже всяких наглецов хватает, но такое безобразие случается редко…
– Уверяю тебя, то, что мы совершили, – всего-навсего безобидное хулиганство… – начал было оправдываться Рип, но прапорщик тут же его одернул:
– Да я не про твои выкрутасы! Ты обернись, посмотри, что тут у вас «дальнобойщики» вытворяют! Это разве по правилам – обижать маленьких?
Дальнобойщиком Хриплый обозвал огромный, на порядок крупнее нашего, светопланер, что вдруг откуда ни возьмись нарисовался в потоке и летел гораздо быстрее остальной чемпионской массы. При такой скорости гигант, что смотрелся в нашем косяке килек вклинившейся в него барракудой, должен был настигнуть нас с минуты на минуту и обогнать в полусотне метров по левому борту. Мы нисколько не мешали «дальнобойщику», зато чемпионы, что препятствовали его полету, были вынуждены поспешно убираться с пути торопыги. А он гнал впереди себя эту живую волну и вряд ли притормозил бы, замешкайся вдруг перед ним какой-нибудь уборщик или пилот светопланера. Хамское поведение гиганта не укладывалось в упорядоченное движение прочего транспорта и потому не походило на ординарное явление.
– Посредник. – Рип быстро смекнул, в чем дело. – Доверенное лицо самого Держателя. Служба у посредника такая – курсировать по световому каналу, собирать обращения чемпионов к Пупу и доставлять их в Ось. А затем, спустя какое-то время, развозить ответы по адресатам. Вы же не думаете, что Пуп лично принимает у себя каждого желающего попасть к нему на аудиенцию? Этой чести удостаиваются только высшие чемпионы, и то не всегда… – И, предвидя закономерный вопрос, добавил: – Но тех, кто приносит с собой Концепторы, естественно, пропускают без очереди и в любое время… Да не волнуйтесь вы так! Все, что рассказал вам Феб насчет расселения шатунов, – лишь частично правда. Признаю, что кое о чем я при первой нашей встрече умолчал. Но неужели я вел бы вас к Держателю, не будь у нас шансов на успех?
– Кто тебя, хитрожопого, знает, о чем ты еще умалчиваешь и зачем на самом деле мы тебе сдались! – проворчал Хриплый, не спуская глаз с приближающегося светопланера посредника. – Пользуешься, подонок, тем, что мы про Ядро ни хрена не знаем, и вертишь нами, как собака хвостом… Вот сейчас возьмем и обратимся к посреднику с просьбой организовать для нас встречу с Пупом. А не захочет – покажем ему Концептор. Мокрый!
– Даже не вздумайте устраивать здесь то, что учинили в Юдоли! – В голосе адаптера зазвучало серьезное беспокойство. Шуточная угроза прапорщика показалась Рипу вполне убедительной. – Во-первых, любые агрессивные действия в отношении посредника приравниваются к агрессии в адрес самого Держателя! Во-вторых, посредника всегда охраняют двое блюстителей, а с этими ребятами ваш фокус однозначно не сработает. И, в-третьих, вы же не хотите, чтобы нам на головы посыпались уборщики и прочие чемпионы, кого вы сшибете своей концепторной атакой.
– Что за блюстители? – поинтересовался я, желая побольше выведать о незнакомом потенциальном противнике.
– Личная гвардия Держателя, – сообщил Рип. – Искусственно созданные им существа, чьей единственной целью является охрана своего создателя, Источника и всех, кто непосредственно возле него обитает. Прежде этим занималась группа доверенных чемпионов, но со временем Пуп перестал доверять своему окружению. Поэтому и взрастил себе телохранителей, чья преданность не подлежит ни малейшему сомнению.
– Держатель испугался, что его выживут с теплого местечка? – спросила Банкирша.
– Разумеется, – подтвердил горбун, – хоть и знает, что это невозможно. Ядро и Держатель – единое целое. Не станет Пупа, исчезнет и Ядро. А возможно, даже и Свет – ведь неизвестно, насколько глубоко естество Пупа проникло в Источник. Никто из чемпионов не собирается устраивать во Вселенной великое Гашение…
Между тем светопланер посредника поравнялся с нами, и мы получили возможность хорошенько рассмотреть его экипаж. Само доверенное лицо Держателя выглядело не слишком представительно: низкорослый человекообразный чемпион с кривыми тонкими ногами и непропорционально большой головой, которая была почти вдвое больше головы Рипа. Короче, не последний урод среди обитателей Ядра, но мы встречали и покрасивее.
Свита посредника заслуживала большего к себе внимания. Парочка блюстителей, неотличимых друг от друга, как и подобает конвейерным продуктам, больше походила на людей, нежели их босс, но все равно не настолько, чтобы затеряться в толпе землян. Следуя логике нашего Концептора, Держатель вылепил своих «опричников» не по собственному образу и подобию, ибо слишком уж разительно выделялись они из чемпионского племени. Наряженные в легкие кожаные доспехи, но при этом совершенно босые, блюстители больше всего напоминали обкормленных стероидами и страдающих сколиозом минотавров, коим для придания человеческого облика спилили рога и подрихтовали пластической хирургией физиономии.
Заметное даже издали общее искривление позвоночника у блюстителей дополнялось их ярко выраженным односторонним развитием. А точнее, левосторонним, поскольку левая половина тела у обоих выглядела гораздо мощнее правой. Однако это отнюдь не значило, что его недоразвитая часть являлась физически неполноценной. Если правая блюстительская рука была сравнима с лапой взрослой гориллы, то найти прямые аналогии для левой конечности этих мутантов среди людей и приматов было уже невозможно. Приходится обращаться к сухому языку чисел и констатировать, что даже по приблизительным подсчетам самое мощное плечо блюстителя имело в окружности более метра. Причем это была чистая, обезжиренная мускульная масса, при виде которой молодой Шварценеггер повесился бы от зависти.
Я же больше изумился объему не блюстительских мускулов, а кулаков. Первой моей реакцией при виде их было нервное икание. Столкновение такого кулака с человеческой головой гарантировало жертве летальный исход даже от касательного попадания. При необходимости блюстители могли бы использовать в качестве кастета двухпудовую гирю, а орудовать бейсбольной битой сумели бы, зажав ее между большим и указательным пальцем, как дирижерскую палочку. Оружия телохранители посредника не носили, да и зачем оно им было нужно, при таких-то внушительных «маховиках»?
– Ну и быки! И почему всемогущий Держатель не сотворил себе гвардию из прекрасных рыцарей в сверкающих доспехах? – проговорила Агата, тоже пораженная карикатурно-уродливой внешностью блюстителей. – Что-то мне расхотелось встречаться с вашим Пупом. Знаете поговорку, что каждое творение свидетельствует о творце?
– Ну ладно, Рип, уговорил: не будем дразнить этих ребят Концептором, – признал свою неправоту Охрипыч. – Но хоть потолковать-то с посредником можно? Ты же сам сказал, что это его работа – доводить до ушей Держателя глас народа. Вот и пусть доложит Пупу о нашем скором визите! А то и впрямь неудобно получается: завалимся с бухты-барахты в Ось, начнем скандалить, права качать… Может, это и по-чемпионски, но определенно не по-людски.
– Вряд ли у нас получится вызвать посредника на разговор, – помотал головой Рип. Вел он себя при этом словно угонщик автомобиля при обгоне его милицейской машиной: сосредоточенно смотрел вперед и старался сохранять невозмутимый вид. – Видите, ему сейчас не до бесед с чемпионами. Небось собрал необходимую норму обращений и торопится назад, в Ось. Да и рискованно нам афишировать себя раньше срока. Советую тебе оставить эту затею, Архип.
– Как прикажешь, товарищ адаптер. В этой битве ты полководец, – отступился Хриплый и проводил задумчивым взглядом обогнавший нас огромный светопланер. Три неподвижные фигуры на большой, как баскетбольное поле, платформе издалека походили на скульптурную композицию «Мальчик, пасущий быков». Которая, правда, была недоделана: чтобы придать мальчику и быкам окончательный облик, от них, как говаривали скульпторы, требовалось отсечь еще много чего лишнего…
Вслух я этого, разумеется, не произносил. Однако, когда светопланер посредника вдруг сбавил скорость, позволил нам поравняться с ним и пошел на сближение, мне почему-то почудилось, что чемпионы прочли мои мысли и, оскорбившись, решили вернуться, чтобы призвать меня к ответу за «гнилой базар». Я судорожно сглотнул и втихаря расстегнул кобуру. Вынимать пистолет было рановато – авось все обойдется, и мы разлетимся по-хорошему. Вот только интуиция с этим не соглашалась и подсказывала: уж коли посредник обратил на нас внимание, на задушевную беседу можно не рассчитывать.
– Юрьевна, Концептор и бутылку – к бою! – вполголоса распорядился Хриплый и попятился, дабы до поры до времени прикрыть спиной манипуляции Агаты.
– Я же сказал: нет! – гневно шикнул на прапорщика и Банкиршу Рип. – Против блюстителей это не поможет! Гвардия Пупа к таким вещам абсолютно невосприимчива, зато прекрасно чует, когда рядом готовится злодейство! Узнаем, что им надо, и, если возникнут проблемы, попробуем оторваться. Вспомните, чей у нас светопланер! Я вам еще и половины возможностей этой машинки не показал!
Агата вопросительно взглянула на прапорщика, ожидая, что прикажет наш непосредственный командир.
– Отбой, Юрьевна, – бросил тот, не рискнув идти наперекор адаптеру. – Отставить катаклизм. Черномордый прав: нечего будить лихо, пока не храпит.
Банкирша прикрыла коробку с Концептором и перевела взгляд на меня. Я ободряюще подмигнул ей в ответ, а затем слегка оттопырил полу пиджака и продемонстрировал Агате расстегнутую кобуру: мол, все пучком – нельзя как лучше, значит, будем как всегда… Банкирша хмыкнула, покачала головой и отвернулась. «Мне бы твой оптимизм!» – следовало понимать этот безмолвный, но выразительный ответ…

Светопланер посредника остановился от нас на расстоянии, вполне достаточном для комфортных переговоров или абордажа, вероятность которого тоже не стоило исключать. После того как сближение состоялось, карлик и его свита вмиг оттаяли и перестали напоминать безжизненные статуи. Впрочем, до полноценных людей им тоже было далеко. Мы дружно молились про себя, чтобы троица незваных чемпионов проваливала отсюда подобру-поздорову и как можно скорее. Или лучше помогла, чем могла, раз уж в этом состояло ее призвание.
– Рип?! – спросил посредник, вперив удивленные очи в нашего компаньона. – Это ты? А я решил, что обознался.
– Чич! – узнал карлика беглый адаптер. – Не ожидал тебя здесь увидеть! Ты же вроде раньше на спецканалах патрулировал?
– Было дело, – признался Чич и в свою очередь осведомился: – А тебя, я слышал, приговорили к Катапультированию за то, что ты разрушил одну из лучших Проекций Держателя. Это правда?
Крыть адаптеру было нечем, да и вопрос ему был задан явно провокационный: сомнительно, чтобы доверенное лицо Пупа не знало подробностей столь громкого скандала.
– Верно, приговорили, – с неохотой подтвердил Рип. – И даже чуть было не катапультировали. Но обстоятельства изменились, Чич, и необходимость в моей ссылке отпала.
– Как это понимать?! Ты что, нашел способ сбежать из-под стражи? – изумился карлик и отступил на шаг назад. Блюстители, наоборот, шагнули вперед – очевидно, почуяли недоброе и приготовились защищать босса. Их тупые бычьи взгляды сверлили нас с нездоровым интересом, а кулачищи сжались. «Нет, эти мутанты точно не протянут нам руку дружбы, – с замиранием сердца подумал я. – А если и протянут, то дай бог не остаться калекой после их рукопожатия».
– Э-э-э… видишь ли, Чич, – замялся Рип. Вероятно, он еще лелеял надежду оправдаться, хотя, по мне, пришло самое время рвать когти. – Тут сложилась такая неординарная ситуация, что в двух словах не расскажешь. Ничего подобного раньше в Ядре еще не было… – И, осознав, что неуверенность играет ему только во вред, рубанул по гордиеву узлу своих сомнений: – В общем, ты должен мне помочь! Срочно устрой для меня встречу с Держателем, потому что мне необходимо передать ему кое-что крайне важное. Дело не терпит отлагательств – информация касается Шатуна, Несущего Свет!
Мы настороженно переглянулись, но живо смекнули, в чем крылась суть именно такой постановки вопроса. Обнародуй Рип факт, что мы имеем на руках Концептор, и блюстители вырвут его у нас, причем вместе с руками. Не по праву сильного, так под предлогом разоружения беглого преступника. После чего наш единственный козырь отправится в отбой, а мы останемся при бесполезных шестерках, которые мордовороты посредника, по всем канонам карточной игры, прилепят нам в качестве «погон дурака». А вот наличие у адаптера стратегически ценной информации давало тому ощутимое преимущество. Какой резон вышибать ее из Рипа здесь, если с тем же успехом его можно доставить в Ось и позволить высказаться перед Держателем?
– Что ты сказал?! Шатун, Несущий Свет?! – Чич определенно не поверил своим ушам. Мы напряглись: смятение посредника могло закончиться для нас как победой, так и поражением. Смотря насколько серьезно он относился к этой легенде. Если так же серьезно, как Феб, тогда нам могло и подфартить… – Какое совпадение! Половина чемпионов из тех, чьи послания я везу Держателю, спрашивали о том, а правда ли, что в Ядре действительно появился Светозарный Шатун, который прорвался через Карантинную Зону. Странно, удивился я, чем может быть вызван столь внезапный всплеск интереса к древней легенде? А потом встречаю тебя и опять слышу эту историю! И вот что думаю: это ты распускаешь в Ядре слухи и баламутишь чемпионов! Только зачем, хотелось бы знать?
– Слухи?! – возмутился Рип. Он не употреблял земной брани, а иначе сейчас точно обложил бы посредника матом. – А кто, по-твоему, выпустил меня из изолятора, если не Шатун, Несущий Свет?
Железный, по здешним меркам, аргумент адаптера поставил Чича в тупик.
– И куда делся Светозарный Шатун после того, как освободил тебя? – осведомился посредник.
– Точно не скажу, но он вроде бы заикался, что хочет податься в Юдоль и учинить там большой разгон, – не дрогнув, соврал Рип. Или, иными словами, подкорректировал истину в нашу пользу. – Светозарный Шатун ориентируется в Ядре не хуже нас, можешь быть уверен. И если ты как можно скорее не сведешь меня и моих спутников с Держателем, боюсь, произойдет большая беда.
– Твои спутники… – Карлик прищурился, внимательно всматриваясь в нас. – Кто они и почему так уродливо выглядят? Будто только что вернулись с Гашения.
«На себя посмотри!» – хотелось выкрикнуть мне, но, естественно, пришлось стиснуть зубы и промолчать.
– О, Чич, да это же мои бывшие конвоиры – те самые бедные вышибалы, которые пострадали в схватке со Светозарным Шатуном, – продолжал врать напропалую Рип. – Он применил к ним силу своего Света, и видишь, что с ними случилось. Мне стало жаль несчастных вышибал, поэтому я решил не бросать их в Карантинной Зоне и захватить с собой – авось Держатель им чем-нибудь поможет. Они до сих пор еще не отошли от шока и потому несут всякий вздор!
Последние слова адаптера также являлись предупреждением для нас: дескать, будьте начеку и, когда вас о чем-то спросят, косите под дурачков. Я искренне надеялся, что мои товарищи тоже смекнули, что от них требуется, и не испортят по рассеянности и без того шаткий блеф нашего компаньона.
Проверка последовала незамедлительно.
– Эй, ты! – длинный корявый палец Чича указал на хлопавшую ресницами Веснушкину. – Назови свое имя и должность!
Как чуял, паскудник, кого из нас проще всего изловить на провокацию! Бедная, бедная Леночка, которая за минувшие сутки столько страху натерпелась, что продолжала стучать зубами даже тогда, когда бояться было вроде бы нечего… Я с сочувствием глядел на девушку и не сомневался, что общение с посредником станет последней каплей, что переполнит чашу Леночкиного терпения, после чего без психиатра нам Веснушкину уже не успокоить…
Но она сумела удивить не только меня, но и остальных, в том числе Рипа. Шмыгнув носом и прокашлявшись, Леночка вдруг совершенно неожиданно выдала такое, от чего Пашина челюсть отвисла чуть ли не до колен, прапорщик крякнул, Рип обернулся, словно кто двинул ему промеж лопаток, а Банкирша едва не выронила из рук коробку с Концептором.
– Мы с тобой бежим по лужам, выбросив промокший зонт! Нам никто сейчас не нужен – мы бежим за горизонт! – звонко, прямо как на сцене, запела Ленора Фрюлинг свой коронный хит этого сезона. – Мы догнать решили лето и вернуть свои мечты! Там они остались где-то, их найти поклялся ты!..
И притихла, втянув голову в плечи и испуганно сжавшись, будто в ожидании оплеухи. Похоже, Веснушкина сама удивилась собственной выходке и теперь с ужасом осознала, что, возможно, испортила Рипу всю игру.
– Действительно, вздор, – подытожил Чич весьма эффектную Леночкину импровизацию, что послужила ответом на вопрос посредника. – Много чего я за свою жизнь от чемпионов наслушался, но такого вздора мне еще никто не говорил.
– Вот видишь! – довольно закивал адаптер. – А ты не верил!
– А с чего ты взял, что я сейчас тебе верю? – переспросил посредник. – Что бы ты ни твердил в свое оправдание, это не снимает с тебя статус преступника! Поэтому перед тем, как выполнить вашу просьбу, я обязан доставить всех вас в Юдоль, чтобы судьи поместили тебя и этих вышибал в изоляторы. А иначе никак… Кстати, где ты взял светопланер? Он кажется мне очень знакомым. Таких светопланеров в Ядре два-три, не больше… Эй, Рип, да ведь он принадлежит…
– Ложись! – обернувшись, крикнул нам разоблаченный злоумышленник. Я, Хриплый и Агата – не считая пилота, только мы в данную минуту стояли на ногах – беспрекословно плюхнулись на платформу. Что последует за приказом компаньона, было ясно без комментариев…
Рип не лгал: до настоящего момента он и впрямь жалел нас – несчастных рабов физических законов Трудного Мира. До встречи с посредником компаньон выжимал из светопланера Феба от силы половину его скоростного потенциала. Однако угроза возвращения в Юдоль и встречи с наверняка уже оклемавшимися от шока судьями вынудила нашего пилота забыть об ограничениях и рвануть к Оси во весь опор.
Очень кстати, что мы не реализовали прапорщицкое предложение «спрыснуть Концептор». Иначе, помимо уже известных проблем, к ним добавились бы еще сопротивление воздуха и инерция, которые при нашей теперешней скорости сбросили бы нас с платформы еще при старте светопланера. А так единственным неудобством, что мы пережили, была кратковременная потеря ориентации в пространстве, плавно перешедшая в легкое головокружение. Это сделало наш стремительный полет похожим на реалистичную компьютерную игру, что могла спровоцировать зрительное расстройство и пощекотать нервы, но обойтись без физических и психических травм.
На сей раз Рип отказался бравировать, стоя в полный рост, и предпочел усесться по-турецки на носу светопланера. Как понял я чуть позже, пилот не боялся утратить равновесие – он просто-напросто берег голову. Придав летающей платформе умопомрачительную (не исключено, что и околозвуковую) скорость, адаптер начал прокладывать в плотном потоке транспорта свой особый маршрут. Порой мы проносились в такой близости от других светопланеров, что казалось, будто они – это только мираж, который не составляло труда пролететь насквозь. Непостижимым образом Рип успевал вычислять рациональную траекторию полета и вдобавок вращать свой ментальный штурвал, не допуская в этом деле даже мизерной погрешности. Если бы адаптер захотел, он с такими талантами утер бы нос любому пилоту «Формулы-1». Единственный критерий, по которому Рипа туда бы не приняли: рожей не вышел.
Трудно сказать, сколько прошло минут, пока я не набрался смелости и не оглянулся, дабы выяснить, чего мы добились своим вероломным бегством. Исчисление времени при такой гонке сводилось к одной цикличной мысли: «Скорее бы прекратился этот кошмар!» Прежде чем я опять начал трезво соображать, эта фраза прокрутилась у меня в мозгу не один десяток раз. Но когда я собрал-таки волю в кулак и осмотрелся, это мысленное заклинание вновь начало изводить меня, как заевшая пластинка.
Теперь волноваться по поводу кошмарной скорости приходилось во вторую очередь. На первый план вырвался другой, более существенный раздражитель. Несмотря на нашу прыть, массивный светопланер Чича уверенно двигался у нас в «кильватере» и быстро сокращал отыгранную Рипом на старте дистанцию. Но если тактику нашего полета можно было сравнить с элегантным выпадом мушкетерской шпаги, то движение транспорта посредника напоминало удар боевого молота мифического Аякса Теламонида. Светопланеры, чьи пилоты успевали заметить прущего напролом гиганта, шарахались во все стороны, сталкивались между собой и сшибали с курса летунов, что перемещались по каналу своим ходом. Прочих нерасторопных участников движения платформа посредника сметала со своего пути с яростью разогнавшегося до реактивной скорости бульдозера.
Мы летели буквально на границе порядка и хаоса. Впереди нас текла обычная для светового канала жизнь, а позади бушевала лавина из смешавшихся в кучу чемпионов и светопланеров. Нам отнюдь не хотелось разделить их незавидную судьбу (хотя для бессмертных это были, скорее всего, лишь досадные дорожные неприятности), но хаос упорно настигал нас, как бы виртуозно ни справлялся со своими обязанностями пилот-адаптер. Еще полминуты, и учиненный посредником ураган безжалостно разметает нашу компанию по воздуху, вынудив падать вниз с огромной высоты, в неизвестность…
– Внимание! – предупредил Рип. – Перехожу в ближайший спецканал! Правда, там уже не затеряться, зато больше простору и можно сильнее разогнаться! Держитесь!
Предупреждение было в принципе лишним. Мы и так цеплялись за все, что только возможно, благо выступов на платформе хватало. Вряд ли кому-то из нас пришлось по нраву переключение на повышенную передачу, но протестующих не нашлось. Чтобы смириться с неудобствами, достаточно было лишь оглянуться и воочию убедиться, каков нам уготован конец, оставь мы все как есть.
Рип уже упоминал, что световые спецканалы располагались по периметру основного, и для нас не было особой разницы, в какую сторону маневрировать. Благодаря уникальному светопланеру мы могли попасть на магистраль любого уровня доступа. Адаптер лихим зигзагом вывел платформу к внешней границе транспортного потока, после чего вынырнул из него, и мир снова преобразился, правда, на сей раз не столь радикально, как в предыдущий.
Это был такой же канал, разве что движение в нем выглядело пожиже, а Источник светил ярко и не мерцая. Полет сразу утратил изрядную долю острых ощущений, поскольку от Рипа больше не требовалось устраивать «чудеса на виражах». Взяв прямой, как струна, курс, пилот нацелил планер на Свет и задал летательному аппарату предельную мощность…
Чич и блюстители ворвались в спецканал с минимальным запозданием и припустили за нами, не намереваясь так легко отказываться от своих планов. Здесь уже не преследователь, а мы смотрелись не в своей тарелке. Большинство попадающегося нам на пути транспорта было сопоставимо габаритами с посредническим светопланером, а порой и превышало его. Чтобы проиграть погоню, Чичу хватило бы одного-единственного столкновения, поэтому он отказался от прежнего стиля вождения и стал более аккуратным. Что, однако, нас слабо утешало: вопреки ожиданиям, посредник и не думал отставать, пусть даже сейчас расстояние между нами сокращалось гораздо медленнее. Но оно сокращалось, в то время как Источник, казалось, нисколько не придвинулся.
Терпенье и труд, как говорится, все перетрут. Но Чич явно не слышал эту хрестоматийную в Трудном Мире истину. Насколько посредник был трудолюбив, мы не знали, но железным терпеньем он точно не обладал. Вместо того чтобы планомерно сокращать дистанцию, Чич надумал ускорить этот процесс, едва понял, что гонка может затянуться. Целеустремленный сукин сын, надо отдать ему должное.
Сперва я решил, что мне показалось, но затем убедился: зрение меня не подвело и летающая платформа Чича действительно стала втрое толще. Аэродинамические качества вражеского транспорта от этого ничуть не ухудшились – по крайней мере, как он настигал нас, так и продолжал настигать. Что последует за странной метаморфозой, предсказать было сложно. Но когда на расширившемся тупом носу вражеского светопланера внезапно открылся иссиня-черный «глаз», я сразу усомнился, что он является обычной погашенной фарой.
– Это у них что – пушка? – спросил я адаптера, тронув того за плечо и указав назад.
– Световой инжектор, – отозвался Рип безрадостным голосом. – Не пушка, но тоже малоприятная штуковина. Концентрирует на себе Свет Источника и позволяет светопланеру совершать мгновенные скачки в пространстве. В обычном световом канале ей пользоваться запрещено, иначе она поглотит слишком много энергии и остановит движение. Но на спецмагистралях это допускается. Чич знает, что делает.
– У нас такой «прыгалки» нет?
– В том-то и дело, что нет – другой класс светопланера. И Чичу об этом тоже прекрасно известно.
– Что предпримем?
– Сможешь расстрелять инжектор из пистолета?
Я прикинул расстояние: далековато… Впрочем, если сделать поправку на неполноценную гравитацию, отсутствие сопротивления воздуха и огромную скорость сближения пули с транспортным средством противника… Чем черт не шутит: а вдруг и впрямь сумма этих благоприятных факторов превратит мой «зиг-зауэр» в дальнобойное оружие?
Достав пистолет, я повернулся лицом к преследователям, улегся поудобнее, упер рукоятку в платформу и взял на мушку черный овал инжектора. Попасть в мишень? Да без проблем! Плохо, если только все окажется без толку, но попытаться необходимо.
Выстрел! И каков итог? Вот так удача – первая же пуля оказалась результативной! И даже более чем! Прямо фантастика: я спускаю курок, и светопланер преследователей мгновенно исчезает в воздухе, словно лопнувший мыльный пузырь. Да уж, где, как не в иной Вселенной, девятимиллиметровая пуля может остановить движущуюся цель размером с локомотив…
Только в действительности радость моя оказалась преждевременной, а драгоценная пуля была потрачена впустую. И когда я осознал это, мне в голову уже летел чудовищной величины кулак, способный отправить в нокаут даже носорога.
Блюстители атаковали меня, лежачего, без какого-либо предупреждения. О спортивной этике они не имели ни малейшего понятия…

Глава 10

Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь… До сего момента я считал эту поговорку откровенно глупой, поскольку упорно не мог понять, какой идиот станет восклицать подобное, стоя перед препятствием. Чтобы вникнуть в суть вышеупомянутой сентенции, мне пришлось примерить на себя шкуру такого идиота и, что самое обидное, едва не дать в ней дуба. Но, на мое счастье, поговорка о самонадеянном прыгуне была применима не только к землянам, но и к чемпионам, которые допускали аналогичные ошибки и позволяли уравнивать с ними шансы на победу.
«Гоп!» – и впрямь чуть было не воскликнул я, глядя туда, где только что бесследно исчезла пораженная мной цель. И нет бы, дураку, вспомнить о пространственных скачках, на которые был способен светопланер Чича и о которых только что твердил мне Рип. Но я пялился вдаль, на пустое место, и в упор не замечал, что враги уже летели впритык к нашему борту.
А дальше случилось то, чего мы так старательно пытались избежать: конфронтация с блюстителями – этими непропорционально «раскачанными» амбалами, коих на Земле пожизненно держали бы в виварии для приматов, а в Ядре зачислили аж в императорскую гвардию…
Пятеро моих товарищей и Рип заорали благим матом, когда один из блюстителей резво сиганул с платформы на платформу и предстал пред нами во всей своей инфернальной красе. В руках у него было странное приспособление, напоминающее мелкоячеистую сеть, сплетенную из световолокна – такого, из которого на Земле делают скоростные линии связи и декоративные светильники. Сеть блюстителя фосфоресцировала ярко-красным светом, что придавало ей весьма зловещий вид.
Взбудораженный воплями, я резко перевернулся на спину и тут же увидел в метре от своего лица падающую прямо на меня наковальню. Разумеется, ничего такого в Ядре с небес не падало, а крепость моего черепа намеревался проверить огромный блюстительский кулак – орудие не менее убойное, чем тяжелая железная чушка. Почему на роль первой жертвы угодил именно я, объяснялось просто. Я разлегся у края платформы и путался под ногами ступившего к нам на борт гвардейца. К тому же в данный момент Лингвист являлся единственным, кто проявлял агрессию, а, как предупреждал Рип, нюх на нее у блюстителей был отменный.
Изрядно струхнув, я стремительно перекатился вбок, и вовремя: тяжеленный кулак ухнул аккурат туда, где мгновением раньше находилась моя голова. Платформа содрогнулась от удара и, не исключено, даже отклонилась от курса на пару сантиметров.
Все случилось настолько неожиданно, что, увернувшись от удара, я тут же впал в кратковременное замешательство. Обычный постшоковый синдром – рефлекторный позыв сбитого с толку человека взять тайм-аут, чтобы адаптироваться к изменению обстановки. Пробыл я в таком состоянии секунду-другую, не более, и вряд ли кто-то успел заметить мое смятение. Но ситуация за этот миг успела измениться в еще более незавидную для нас сторону.
Пока блюститель пытался вышибить мне мозги, прапорщик решил воспользоваться моментом и атаковать врага со спины. Хриплый выхватил нож и с яростной бранью кинулся на гвардейца, намереваясь всадить тому клинок между лопаток. Однако не успел Охрипыч сделать и шага, как прямо на прапорщика, переливаясь рубиновыми отблесками, налетела ловчая сеть, брошенная другим блюстителем со светопланера посредника. Сеть развернулась в полете до весьма внушительных размеров и опутала не только Хриплого, но и остальных наших товарищей, испуганно вскочивших на ноги при внезапном появлении преследователей. Широкоплечие гвардейцы не хотели толкаться вдвоем на нашей платформе, но действовали слаженно, как и полагалось вышколенной команде телохранителей.
Едва коварная ловушка накрыла Охрипыча и остальных, ее концы мгновенно переплелись между собой, отчего сеть образовала поверх жертв сплошной светящийся кокон. А затем он начал сжиматься, будто резиновый, и чем плотнее он это делал, тем ярче светился. Когда же мои товарищи оказались припертыми друг к другу, подобно пассажирам общественного транспорта в час пик, багровое свечение вокруг них напоминало яркий нимб; ни дать ни взять прямо-таки библейская картина – группа святых, вознамерившаяся сообща встретить уготованные им муки.
По всей видимости, Лингвисту предназначался персональный садок, в который меня уже готовился упаковать второй противник. Я уже получил представление, насколько крепка сеть. Рип и пятеро моих друзей не могли разорвать ее голыми руками. Оставшийся при оружии прапорщик безбожно сквернословил и пытался перерезать путы. Не исключено, что ему это и удалось бы. Но, скованный в движениях, он лишь безрезультатно царапал ножом световые волокна, не имея возможности воспользоваться моей помощью.
Блюститель раскрутил сеть, но я уже пришел в себя и не дал врагу покуситься на мою свободу, выстрелив практически в упор четыре раза по коленям гвардейца. Однако носимые им доспехи-комбинезон оказались сделаны вовсе не из кожи, а из неизвестного мне легкого пуленепробиваемого материала. Что, впрочем, обезопасило блюстителя только от сквозных ранений. Серия точных попаданий в ноги заставила колени гвардейца подкоситься, и он, утратив равновесие, грохнулся ниц. Снова светопланер содрогнулся от нешуточного удара, будто на него уронили бревно весом не меньше двух центнеров. Спутанная сеть, которой противник не успел как следует замахнуться, упала рядом со мной красной светящейся тряпкой.
Далее все решала скорость, а не сила. Взревев, блюститель тут же попытался вскочить и продолжить бой. Но следующие несколько пуль угодили ему в защищенное доспехами плечо и подтолкнули к щели между бортами светопланеров. Дабы не сорваться в пропасть, гвардеец не стал балансировать над ней, а попросту сиганул обратно, на светопланер посредника.
Но координация подвела гвардейца. Не допрыгнув каких-то полшага, он повис на краю платформы Чича, после чего начал поспешно выбираться на нее, подтягиваясь на своих неимоверно мощных руках. Напарник блюстителя бросился ему на помощь, но карлик и бровью не повел – очевидно, счел это ниже собственного достоинства.
Оплошавший захватчик непременно выкарабкался бы, не помешай ему я. В тот момент, когда собрат схватил повисшего над пропастью гвардейца за руки, я воспользовался заминкой и выпустил остаток магазина в занятого спасательной операцией блюстителя. Будучи донельзя взбудораженным, я не сумел хорошенько прицелился, и потому половина пуль ушла в молоко, но остальные все же угодили врагу в грудь.
Достичь двойного результата – пристрелить одного противника и сбросить в пропасть другого – не удалось. Впрочем, и одинарный эффект меня вполне удовлетворил. Отшатнувшись, блюститель непроизвольно отпустил уже почти вытащенного на платформу товарища, который моментально сполз обратно и сорвался-таки с борта светопланера в пропасть.
На этом мое преимущество над врагом закончилось. Второй пистолетный магазин лежал в кармане, и на перезарядку оружия мне требовалось затратить несколько секунд. Учитывая темп схватки, я попросту не мог рассчитывать на такую щедрую фору от противника. Но деваться было некуда: кроме пистолета, иных действенных мер защиты у меня не имелось.
Все, что я успел, это только выбросить опустошенный магазин. Извлечь запасной – и одновременно последний – и зарядить его было уже выше моих возможностей. Пытаясь суматошно попасть дрожащей рукой в боковой карман пиджака, я обреченно наблюдал, как рассвирепелый блюститель с занесенным в ударе кулаком уже перепрыгивает с платформы на платформу. В общем, все повторялось, с той лишь разницей, что теперь у меня в руках находилось полностью разряженное оружие.
Забыв про пистолет, я снова распластался на платформе, не видя иного способа увернуться от разогнанного «маховика». Кулак гвардейца прошел прямо над затылком и, казалось, даже задел волосы. А противник очутился у меня за спиной и приготовился к новой атаке, на сей раз окончательной.
Разлеживаться было некогда. У меня перед носом разверзлась пропасть, и борьба в шаге от нее могла завершиться не в мою пользу. Поэтому, едва надо мной просвистел вражеский кулак, я, не мешкая, подорвался с палубы и прыгнул туда, откуда только что заявился блюститель.
После неудачного прыжка сорвавшегося в пропасть гвардейца Чич сократил интервал между светопланерами и этим подыграл не только второму телохранителю, но и мне. Я без особых усилий перемахнул через проем и собрался рвануть на противоположный край платформы посредника. Отбежав подальше, я хотел успеть перезарядить «зиг-зауэр», после чего встретить преследующего меня гвардейца парой-тройкой выстрелов в лоб. Главное, не забывать, что патронов у нас больше нет и стрелять нужно метко и продуктивно…
Сосредоточившись на исполнении задуманного, я совершенно выпустил из виду Чича, которого по глупости вообще исключил из числа противников. Но мерзкий карлик отнюдь не собирался топтаться в сторонке. Едва я ступил к нему на борт, как Чич, распираемый от ярости, тут же накинулся на меня. При этом он дюже проворно увернулся от моего ботинка, что при удачном попадании мог бы отправить посредника за пределы площадки не хуже футбольного мяча.
Когда в схватку ввязался Чич, я уже извлек из кармана снаряженный магазин, но еще не зарядил его. Совершив ловкий финт, посредник поднырнул мне под руку и, цепко впившись в пистолет, начал выкручивать его у меня из пальцев. Кисть обожгло болью – карлик действовал так уверенно, будто являлся знатоком боевого самбо. Единственное, чего ему не хватало, это силенок, чтобы для пущей эффективности швырнуть меня через бедро и довести болевой прием до конца.
Крепко сжав в кулаке пистолетный магазин, я размахнулся и, словно кастетом, двинул им Чичу по темечку. Затем еще и еще. Но либо карлик оказался на редкость твердолобым, либо бессмертные существа обладали иммунитетом к оглушению, поэтому проку от моих ударов вышло мало. Посредник слегка опешил, но хватку не ослабил, повиснув на мне кандальной гирей и напрочь лишив маневренности. А его штатный держиморда уже несся к нам, свирепо вращая глазами и топоча, как взвод бегущих в ногу солдат.
Разряженный «зиг-зауэр», за который мы с Чичем вели ожесточенную борьбу, оказывал мне сейчас натуральную медвежью услугу. И потому, как ни жаль было это делать, я разжал пальцы и оставил оружие в руках карлика, сбросив таким образом с себя сковывающий движения балласт. А посредник явно не ожидал, что враг ему поддастся, и рванул пистолет с такой силой, что не устоял на ногах и растянулся на палубе.
После этого мне стало уже не до горбуна, потому что на меня свалилась проблема покрупнее. Раньше я не раз боксировал с супертяжеловесами, но исключительно в дружеских спаррингах на тренировках. Ни на соревнованиях, ни в уличных стычках нарываться на подобных блюстителю «терминаторов» мне, к счастью, не доводилось. Однако Концептор, видимо, решил восполнить данный пробел в жизни неудавшегося спортсмена Глеба Свекольникова. Ну а я, по уже сложившейся традиции, был поставлен перед этим фактом в самый последний момент.
Впрочем, спасибо «сценаристу» хотя бы за то, что он не загнал меня в угол и не подсунул в качестве соперника здешнего мастера спорта по рукопашному бою. Блюститель лупил по мне со всей дури, но без должной сноровки, при которой его удары обрели бы воистину бронебойную мощь. Гвардеец предпочитал размашистые свинги, изредка пытался изловить меня на встречный прямой и совершенно не пользовался сериями ударов. Но я подозревал, что громила хитрит: экономит силы и выгадывает момент, чтобы раз и навсегда пристукнуть меня убойным градом пудовых – в буквальном смысле – кулаков.
Я здорово выигрывал у блюстителя в скорости и маневренности, зато когда мне удавалось провести удачную атаку, я ощущал себя киношным боксером Рокки Бальбоа во время его экстравагантных тренировок на говяжьих тушах. Я, можно сказать, вкладывал душу в каждый свой удар, но противник, чье тело было сравнимо по крепости с мороженой говядиной, реагировал на мои атаки с безразличием дохлой коровы. Куда бы ни бил я гвардейца – в челюсть, в живот или по печени, – результат оставался неизменен. Мои разбитые в кровь кулаки ныли от боли, а блюстителю все было хоть бы хны.
Такими же нечувствительными явились для него удары по коленным чашечкам, в пах и по кадыку, на которые я без зазрения совести перешел, едва убедился, что не получается свалить монстра обычными методами. Колени блюстителя напоминали по крепости карданный механизм автомобиля, гортань – водопроводную трубу, а в паху врага, не иначе, было пусто, как в подмышке, – по крайней мере, ничего такого, чему стоило подобрать адекватное сравнение, мой ботинок там не нащупал.
Я кружил возле противника, словно вокруг кряжистого дуба, и понятия не имел, с какого боку к нему подступиться. Измотать непрошибаемого гиганта физически являлось нереально. Почувствовав усталость, он мог элементарно замереть столбом и отдохнуть, даже тогда, когда я отбивал бы о него руки и ноги в тщетных поисках уязвимого места. А вот мне спокойно перевести дух уже не удавалось. Как только я сбавлял темп, блюститель немедленно активизировался и начинал еще энергичнее размахивать кулачищами, вынуждая меня продолжать спасительную беготню. Сколь щедро ни одаривал бы нас Источник Светом, вряд ли я сумел бы долго протянуть на такой подпитке. Схватка могла длиться лишь до той поры, пока я окончательно не выдохнусь и не споткнусь. А затем гвардеец с одного удара просто-напросто вгонит меня в платформу, как гвоздь.
После подлой выходки Чича мне приходилось не спускать с него глаз. Некоторое время карлик не представлял угрозы, поскольку был занят тем, что пытался использовать против меня мое же оружие. Что, естественно, было без патронов невозможно, а магазин оставался у меня; как кстати, что я лишился «зиг-зауэра» до того, как привел его в боеспособное состояние! Впрочем, попади мне сейчас в руки сложенное копье вышибал, и я с таким же идиотским видом искал бы на нем кнопку включения.
Однако случившееся затем перешло все рамки приличия. Не разобравшись с незнакомым оружием, чемпион взял и с досады швырнул его за борт. «Зиг-зауэр» блеснул мне на прощание серебристым корпусом и полетел вниз, к… Чуть не сказал «к земле». А впрочем, какая разница, куда он там полетел. Мерзавец Чич лишил меня не только пистолета. Одним небрежным жестом посредник уничтожил наш талисман удачи, второй по значимости после Концептора. И даже больше. Учитывая, сколько при мне осталось атрибутов канувшего в небытие Трудного Мира, Чич своим бессовестным поступком вырвал и растоптал частицу моей души. И пусть карлик не выстрелил мне в спину, в тот момент его выходка была равносильна именно такой подлости.
– Тупор-р-рылая скотина! – взревел я, после чего резко развернулся, отпрыгнул от блюстителя (он как раз замахивался для очередного удара) и в сердцах засветил чемпиону кулаком в нос.
Чич явно не ожидал от меня столь непредсказуемого выпада. В нокаут я посредника, конечно, не отправил – эта гнида легко выдержала полдюжины ударов по темечку, а уж один по сопатке пережила и подавно. Но использованный мной фактор внезапности спутал Чичу дальнейшие планы. Вдобавок, карлик очень неудачно брякнулся на спину (неудачно, разумеется, для себя. Для меня же, наоборот, все вышло весьма кстати), крепко приложившись копчиком, лопатками и затылком о палубу. Надолго или нет, но это избавило меня от мелкой, но весьма вредной помехи.
Отчаянный рев блюстителя дал понять, что я совершил поступок, о котором сейчас крупно пожалею. Но разве Лингвист в этом виноват, дружище? Коли назвался телохранителем, будь добр, охраняй доверенное тебе «тело» как положено… И теперь блюститель был полон решимости исправить свою ошибку. Ярости в нем бушевало столько, что он попер на меня тараном, подобно блокирующему защитнику в американском футболе. Учитывая разницу в нашем весе, вынос шатуна Свекольникова за пределы игрового поля должен был состояться уже в следующую секунду…
У меня было место для маневрирования, а вот времени на это катастрофически недоставало. Блюститель не проморгал мою заминку и решил обездвижить меня, заключив в свои смертельные объятья. Громиле, как и мне, тоже осточертело безрезультатно размахивать кулаками. Но если я был не прочь еще немного побегать по рингу – авось да нащупаю рано или поздно прореху во вражеской обороне, – то гвардеец все мои слабые стороны уже изучил. Чем и не преминул воспользоваться, едва ему представился шанс.
Будь я специалистом по айкидо – борьбе, в которой подобного рода атаки отражают легко и в какой-то степени даже изящно, – мне, вероятно, нашлось бы что противопоставить летевшей на меня двухцентнеровой груде мышц. Но поскольку борец из Лингвиста был аховый, а остановить блюстителя встречным ударом кулака являлось попросту нереально, я не нашел ничего лучше, как отринуть смятенье и довериться инстинкту самосохранения.
Закрыв голову руками, я где стоял, оттуда и бросился прямо под ноги гиганту. Я не сомневался, что в следующий миг он растопчет меня по палубе, как блевотину. Было совершенно очевидно, что сегодня мои защитные инстинкты дали критический сбой…
Растоптать блюститель меня не растоптал, но пинка наподдал – будь здоров! Боль пронзила, казалось, всю правую половину тела, от пятки до макушки. Я неуклюже упал на живот и проехал на нем несколько метров. Ощущения были сродни тем, что я пережил в пятом классе, когда меня угораздило попасть под автомобиль. В тот раз я отделался лишь сломанным ребром да кучей ушибов, теперь, похоже, травмы выдались посерьезнее.
И все-таки грешить на собственные инстинкты было не резон. Пока я, кряхтя и охая, катился по палубе, блюститель делал это вместе со мной, только гораздо быстрее. Запнувшись за мое скрюченное тело, гигант совершил по инерции еще несколько шагов, после чего тоже расстелился на платформе, чуть было не придавив собой Чича.
Окажись край платформы немного подальше, гвардейцу непременно повезло бы и он не улетел за борт. Но полдесятка метров – слишком нереальный «тормозной путь» для такого гиганта, разогнавшегося, как при беге на стометровке. А тем более если при этом бегун еще и запнулся.
Я успел заметить лишь две огромные босые ступни, мелькнувшие за бортом светопланера. Ни крика, ни других звуков сорвавшийся в пропасть блюститель не издал. Лишь грохот его прокатившегося по палубе тела все еще стоял у меня в ушах, словно эхо отгремевшей лавины…
Оставалось разделаться только с посредником, что в моем потрепанном состоянии выглядело не самой простой задачей. Но так или иначе, а накостылять по шее растерявшему телохранителей Чичу являлось вопросом принципа – эта сволочь должна была до конца жизни запомнить мой выброшенный «зиг-зауэр». И потому, пусть лучше карлик сам сигает за борт, если не хочет сделать это посредством моего вспомогательного пинка.
Мы с Чичем поднялись на ноги почти одновременно. Вид у посредника тоже был не слишком бодрый, но я после такой встряски, что пережила голова карлика, вряд ли вообще вернулся бы на ринг.
– Врежь ему, браток! Пришиби этого мудозвона, чтобы впредь знал, на кого своих быков натравливать! – кричал мне Хриплый, упорно пытаясь перерезать опутавшую его и товарищей блюстительскую сеть. Каковы их успехи на пути к свободе, я, к сожалению, не видел. Если у прапорщика что-то и получалось, то очень медленно.
– Проваливай оттуда, Глеб! – не соглашался с Охрипычем адаптер. – Оставь посредника, слышишь! Быстрее уходи, кому говорят!..
Прапорщик рьяно болел за меня и настаивал на тотальном разгроме врага, а в голосе Рипа звучал страх. Я решительно не понимал, почему компаньон испугался именно сейчас, когда победа была почти у нас в кармане. Свалить в одиночку двух монстров, а потом позорно сбежать от какой-то мелюзги? Да за кого адаптер меня принимает? Ну нет, раз уж замутилась такая баланда, надо расхлебывать ее до конца.
Остальные товарищи тоже что-то кричали. Но их крики предназначались не мне, а были вызваны теснотой сети и нерасторопностью режущего ее прапорщика. Человек, который придумал присказку «в тесноте, да не в обиде», явно никогда не оказывался в подобном затруднительном положении. А если и оказывался, значит, ему просто неимоверно повезло с компанией.
– Ну, чего вылупился? Иди сюда! – поманил я карлика, полагая взыскать с него полную компенсацию за нанесенный мне моральный и материальный ущерб. – Быстрее, мать твою! Или очко сыграло?
Я ожидал, что Охрипыч обязательно подбодрит меня таким же крепким словцом, но он почему-то промолчал. Рип и остальные тоже как-то резко и беспричинно притихли, словно разом набрали в рот воды. С чего бы это вдруг?
Чич выпрямился, потер ушибленную голову и злорадно захихикал.
– Чего лыбишься? – рявкнул я. – Лишних зубов много?
– А ты оглянись! – посоветовал карлик, продолжая мерзко хихикать.
На отвлекающую уловку это не походило. Далековато стоял Чич для внезапного нападения, а будь у него оружие, он давно достал бы его. Поэтому я и обернулся, дабы выяснить, что же так обрадовало посредника и вынудило заткнуться моих товарищей…

Наш трофейный светопланер, который только что находился у меня за спиной, исчез бесследно со всеми пассажирами. Секунду назад был здесь, а сейчас как ветром сдуло! Мы с Чичем остались на его платформе одни, а те редкие светопланеры, что перемещались по спецканалу в пределах видимости, и близко не походили на миниатюрный, по здешним меркам, летательный аппарат Феба.
Во время боя я не глазел по сторонам и не обращал внимания, летели мы или стояли на месте. Но сейчас мы двигались, это однозначно. И в окружающем нас мире произошли значительные изменения.
Первое, что сразу бросилось в глаза: Источник стал гораздо ближе. Если до этого он напоминал земное Солнце, то теперь я смотрел на него так, будто в мгновение ока переместился с Земли на Меркурий. Огромный, яркий до белизны диск заслонял собой четверть небосклона, но, что самое удивительное, не слепил, а напротив – воздействовал на меня самым благоприятным образом. Глянув на преобразившееся светило, я инстинктивно зажмурился. Но, не почувствовав бликов и рези в глазах, прекратил щуриться и взглянул на Свет совершенно открыто.
Словами это было неописуемо. Глядя на огромное солнце, я не портил зрение, а натуральным образом впитывал через него живительную энергию Источника. Этот Свет, в отличие от солнечного, не обжигал меня радиацией. Он, если можно так выразиться, был мне другом, безо всяких «но». Впрочем, как и всем обитателям Ядра, даже тому уроду, который сейчас стоял передо мной.
Загримированный Концептором, мир под нами тоже претерпел метаморфозы. Мы продолжали лететь над бесконечными лесами и возвышающимися там и сям замками, но теперь они были скрыты за полупрозрачной пеленой странного тумана. Его бледно-молочный покров испещряла сплошная россыпь мелких черных вкраплений. Как шоколадная крошка на мороженом или, с учетом того, что туман постоянно двигался, – рябь помех на экране телевизора. Я сразу смекнул, что в этих помехах нет ничего хорошего. И, как выяснилось, не ошибся…
– А ну давай, вези меня обратно! – приказал я, сообразив, в чем дело. Лишенный охраны, посредник активировал световой инжектор и совершил мгновенный скачок по каналу, уйдя от нашего светопланера в отрыв. Судя по резко приблизившемуся Источнику, отрыв был солидный, но радиус действия Концептора мы еще не покинули.
Это и напугало меня больше всего. Еще один-два таких скачка, и Глеб Свекольников превратится из человека в обычного безликого шатуна. Как предположил однажды Рип, меня могла ожидать участь амебы, плывущей в океане, сгустка плазмы в вакууме, энергетической вспышки на солнце, а может, и вовсе части единой огромной Пустоты… Трудно сказать, какой из вариантов выглядел приятнее. По мне, так окажись я хоть пером в ангельском крыле, в любом случае ничего хорошего из этого не вышло бы. Что поделать, раз уж сидящий во мне шатун свыкся с человеческим обликом и отказывался менять свои глубоко въевшиеся привычки.
– Я что, плохо выразился? – еще больше рассвирепел я и, сжав кулаки, пошел на посредника. – Быстро назад, а не то башку оторву!
– Остановись, шатун! Ты же ведь определенно шатун, а не чемпион! – Неизвестно, дошли до Чича мои угрозы или нет, но мой свирепый настрой он уловил, это бесспорно. – До сих пор никому из чемпионов не удавалось сокрушить блюстителя, а двоих – и подавно. Значит, ты и есть Светозарный Шатун, верно?
– Да, ты прав! – Я предпочел согласиться, решив, что таким образом сумею нагнать на посредника страху. – Я – тот самый Шатун, Несущий Свет! И если сей же момент ты не вернешь меня обратно, так в морду засвечу, что без Катапульты в Беспросветной Зоне очутишься!
– Кто же в этом случае будет управлять светопланером? – ехидно полюбопытствовал Чич. – Являйся ты воистину всемогущим, разве стал бы тогда обращаться ко мне с такой просьбой?
Хитер, гад, что тут скажешь. Быстро сориентировался. Правильно кричал мне Рип: плюнь на посредника и дуй со всех ног обратно. Адаптер предугадал развитие событий, а я, глупец, в горячке не задумался о подобном исходе. И действительно, выкинь я Чича за борт, что тогда прикажете делать с этой несущейся на бешеной скорости махиной? А вдруг Рип не сумеет настичь ее на светопланере Феба?.. Проклятье! И угораздило же опять окунуться без трусов в бочку с раками!
– Значит, ты отказываешься выполнить приказ Светозарного Шатуна?! – Раз уж я добровольно вызвался на эту роль, значит, не смел выказать перед врагом даже мимолетного замешательства.
– Никто не смеет отдавать приказы посреднику Держателя, кроме самого Держателя! – гордо задрав подбородок, провозгласил Чич. – А тем более ты – самозванец, что вероломно проник в Ядро и решил превратить гармонию в хаос!..
Далее последовала уже знакомая мне тирада о долге каждого чемпиона перед Пупом и прочая высокопарная галиматья, которую намедни пороли нам адаптеры Мус и Зок. Жаль, что при мне не было Концептора и бутылки с водой. А то я быстро познакомил бы карлика с земной болью, после чего сразу разобрались бы, кто из нас кому должен отдавать под козырек. Но, увы, Чич жил сейчас по законам родного Ядра, а я мог с минуты на минуту лишиться последней поддержки, которую давал мне Концептор в этой чужеродной среде.
После устроенного Чичем пространственного скачка изменился не только окружающий мир, но и я. Выразилось это крайне малоприятным образом. Вдруг ни с того ни с сего мое собственное тело стало для меня неуютным, словно заскорузлая от пересушки обувь. Поначалу перемены были не слишком ощутимы, но прошла минута, и игнорировать их оказалось уже нельзя. И чем дальше, тем сильнее моя душа чувствовала себя отторгаемой занозой в этом неказистом куске подвижной плоти.
Будь это обычным страхом или отчаянием, я сумел бы перебороть его, как не однажды делал это за минувшие сутки. Но муки, которые терзали меня сейчас, относились вовсе не к душевным, а к физическим. Я и не предполагал раньше, что такое «душевное отторжение» вообще возможно. Согласно нашим представлениям о загробной жизни, расставание бессмертной души с бренным телом всегда происходит легко, ведь сей процесс являет собой высшее благо – окончательное освобождение от телесных страданий и приобщение к неведомой доселе божественной сущности. Каким бы прожженным безбожником ни был Глеб Свекольников, он ни разу не усомнился в этой догме. Страдания могли ожидать человека перед смертью, после нее – в аду, – но никак не в момент отлета души из телесной оболочки.
Впрочем, опираясь на недавно приобретенные знания, я мог бы по-иному истолковать сегодня эту теорию. Образно говоря, в данную минуту я переживал не отлет души от тела, а наоборот. Выданное мне Концептором человеческое тело покидало меня и рвалось назад, к «творцу». А в это время душа – сиречь, естество шатуна – продолжала всеми силами цепляться за последнюю частицу привычной реальности. Поэтому нельзя было вести и речи ни о каком безболезненном расставании. Я натуральным образом разрывался на две половины и понятия не имел, как это можно остановить.
Я взглянул на собственные руки и обомлел. Ладони побледнели и покрылись мелкой черной сыпью, которая, ко всему прочему – вот мерзость! – еще и двигалась. Такое ощущение, что у меня под кожей находился тот самый туман, что окутывал местность под нами. Вкупе с душераздирающими – в прямом смысле – муками телесная мутация казалась вдвойне ужасной.
Чич, разумеется, ничего такого за мной не замечал. Он продолжал гнать светопланер к Источнику, увозя меня все дальше и дальше от товарищей и Концептора. Я почти не слушал, что талдычит при этом карлик. По-моему, он предлагал мне смириться с судьбой, покорно склонить голову и отправиться вместе с ним к Держателю.
В принципе, я был не против – ведь именно к этому мы с Рипом и стремились. Вот только появляться перед Держателем в таком невменяемом состоянии мне было нельзя. Это рядом с Концептором я мог стучать себя в грудь и кричать, что Глеб Свекольников и есть Светозарный Шатун. А без армиллы в руке никакого разговора у меня с Пупом не получится. Я при всем желании не смогу вести с ним переговоры, пребывая в образе туманного облака.
Пока я оставался человеком, мне нужно было срочно принимать меры для своего спасения. Прежде всего требовалось заставить Чича остановить светопланер. Превозмогая муки, я бросился на посредника, собираясь сбить его с ног и пытками вынудить исполнить мой приказ. Помимо бесполезного пистолетного магазина, у меня в кармане еще валялась опасная бритва (дядя Пантелей категорически отказался оставить ее у себя в качестве личного оружия – видимо, брезговал, поскольку явно догадывался, в каких бесчинствах использовался ранее этот инструмент). Шанс запугать Чича бритвой был крайне мал, но иных, более эффективных методов устрашения я сейчас применить не мог.
К сожалению, моя затея провалилась. Не успел я сделать и двух шагов, как посредник снова врубил световой инжектор и мы совершили еще один пространственный скачок. До Источника стало и вовсе рукой подать. В мгновение ока он увеличился до невероятных размеров и теперь возвышался у нас на пути величественной стеной Света. На ее фоне светопланер Чича смотрелся спичечным коробком, падающим в жерло кипящего вулкана.
Только благодаря Источнику я мог еще худо-бедно ориентироваться в световом канале. Остальное пространство заполонил тот самый, похожий на черно-белые помехи, туман. Детали ландшафта, светопланер, посредник и мое тело проступали в тумане лишь неясными контурами. Причем четкость восприятия мной этих объектов не зависела от степени их удаления. Поднесенная к носу ладонь и проплывающие под нами замки были видны одинаково смутно.
Карлик пресек мою атаку проще простого: отступил на шаг в сторону и поставил мне подножку. Сбитый с толку, я попался на эту нехитрую уловку и растянулся на палубе, неподалеку от переднего борта светопланера. Беги я чуть быстрее, наверняка повторил бы участь второго повергнутого мной блюстителя. А может, меня засосал бы световой инжектор, который я, на свою беду, так и не успел расстрелять из пистолета.
Еще один пространственный скачок, и моя песенка спета. Тело как деревянное, а в глазах сплошной туман, в котором – лишь размытые очертания прежнего мира. Вот он, предел радиуса действия Концептора. Граница между реальностью Трудного Мира и Ядром. Точнее, между реальностью и бредом. Разум еще способен воспринимать действительность, но это ненадолго. Момент моего окончательного возврата в сущность шатуна наступит тогда, когда я утрачу тактильные ощущения. Именно их, а не зрение и слух.
А пока я лежу на платформе и могу передвигаться в любом направлении. Не на ногах, потому что вестибулярному аппарату доверять уже нельзя. И не ползком – слишком медленно, да и болезненно. Четвереньки – вот оптимальный вариант. Встал на четыре кости и вернулся, так сказать, назад к природе… И впрямь, что за странный выпендреж охватил в каменном веке человека, взявшегося расхаживать на двух ногах перед четвероногими собратьями по классу? Неужели без этого нельзя было доказать, что ты – самый умный? И вообще отказ от устойчивой опоры в угоду пары шатких подпорок – весьма странное доказательство умственного превосходства над другими…
Более несвоевременных мыслей в моем откровенно дерьмовом положении прийти в голову просто не могло. Но о чем еще можно было думать ползущему на четвереньках шатуну в финальные секунды своей сознательной жизни? Вспомнить напоследок прекрасные мгновения прошлого, как поступил бы на моем месте любой другой человек? Что ж, хорошая идея, и я непременно воспользовался бы ею, подскажи мне кто-нибудь это. Но загвоздка состояла в том, что, во-первых, я был на светопланере совершенно один (чемпиона мы, естественно, к людям не относим и в расчет не берем). А во-вторых, уже не являлся «любым другим» человеком и, стало быть, мыслил иными категориями…
…Или же просто рехнулся от всего пережитого и порол всякую чушь даже в мыслях… Пожалуй, это объяснение выглядело более логично.
И потому нельзя толком сказать, кому приписывать мой следующий поступок: безумцу или человеку, который все-таки сохранил остаток здравомыслия. Но если я и следовал в тот момент голосу разума, то делал это бессознательно, будто под гипнозом.
Карлик, видимо, списал мою слабость на близость Источника, чья сила повергла в смятение даже такого отщепенца, как Шатун, Несущий Свет. Не став отвечать насилием на мое агрессивное поползновение, посредник решил убедить меня в тщетности сопротивления на словах и опять пустился в нравоучения. Он чувствовал себя победителем и имел на это все основания. Но Чичу было невдомек, что доведенный до отчаяния Светозарный Шатун способен на непредсказуемые поступки.
Для карлика наше противостояние виделось чем-то вроде шахматной партии, где каждый игрок руководствовался правилами и трезво просчитывал шансы на победу. И каково же, наверное, было удивление посредника, когда загнанный в угол враг вдруг совершил не предписанный регламентом ход и свел на нет логику всей игры. Понять такое мог лишь человек, в чью природу было заложено эксцентричное поведение. Поэтому мне оставалось только посочувствовать обделенным в этом плане чемпионам.
На четвереньках я ощущал себя еще вполне уверенно и, слушая вполуха разглагольствования Чича, подполз к переднему борту светопланера. После чего глянул вниз и прикинул расстояние до инжектора. Черный овал находился на «солнечной» стороне и потому отчетливо просматривался в тумане. Дотянуться до «глаза» не представлялось возможным. Но совать в него руки я все равно не намеревался, пусть даже рук как таковых у меня уже не было. А что было, так это два сгустка тумана, которыми я мог манипулировать до тех пор, пока они полностью не исчезнут.
Рип знал, что инжектор можно повредить, иначе он вряд ли просил бы меня стрелять по преследователям. Навязчивая идея, что свербела у меня в мозгу, проистекала именно из нереализованного плана компаньона. Я сильно сомневался, что моя вариация на данную тему удастся. Но разве выброшенный из родной реальности шатун Свекольников мог быть сейчас в чем-либо уверен?
Конечно, есть большая разница в том, стреляешь ты по цели из пистолета или просто швыряешь в нее горсть патронов. Хотя в некоторых случаях это не имеет принципиального значения: к примеру, когда целью является ревущая самолетная турбина. Световой инжектор ассоциировался у меня именно с ней – идеально сбалансированной, мощной двигательной системой, малейший дефект которой мог привести к серьезной поломке. Мне было неведомо, что таилось в глубине черного овала, повредит ли его начинке взрыв дюжины патронов и взорвутся ли они там вообще. Но одно я знал абсолютно точно: никто и никогда не швырял в инжекторы светопланеров снаряженные пистолетные магазины. А значит, у меня был шанс устроить диверсию и замедлить ход вражеской посудины. А коли посчастливится, то и остановить ее…
«Все без толку!» – лежа на краю платформы, подумал я. Прицельно брошенный мной магазин «зиг-зауэра» исчез в глазнице инжектора, а результат так и не наступил. Миновало пять секунд… десять… пятнадцать… Я обессиленно уронил голову на руки и закрыл глаза. Мне уже не хотелось видеть окружающий мир, но это не помогло. Я продолжал наблюдать перед собой тот же туман, будто какой-то живодер отрезал мне веки и я лишился последней возможности отрешиться от безумной действительности. Не иначе, эта белесая субстанция, что замещала собой мою реальность, проникла мне в мозг, а зрение было всего лишь остаточной иллюзией. Как свет погасших звезд, что долетал до Земли, в то время как его источники давным-давно сгинули во мраке Космоса.
И когда погас последний огонек надежды, прямо подо мной, где-то внутри платформы, раздался долгожданный гром. Туман на выходе из инжектора окрасился на миг в огненный цвет, а светопланер содрогнулся, словно скребанул днищем о невидимое препятствие. Затем до меня донесся истеричный крик Чича. Бедняга вопил, не переставая, хотя пострадать от взрыва он вроде бы не мог – детонация была не настолько сильной, чтобы расколоть светопланер.
– Что, съел?! – злорадно проорал я в ответ, однако голоса своего почему-то не услышал. Решив повторить попытку, я набрал в грудь побольше воздуха, но вместо него мне в легкие как будто влили жидкий азот. Лютый холод обжег меня изнутри, но позывов к кашлю не вызвал. Я так и замер на вдохе с обледенелыми легкими, боясь выдохнуть и тем самым разбить их в осколки.
А через мгновение холод уже сковал мне сердце, заморозил кровь и парализовал сознание. Рябой туман полностью утратил прозрачность, и теперь я пялился на него, словно на экран телевизора, у которого выдернули антенный кабель. Так вот, значит, как на самом деле выглядит Ядро! Не сказать, что его истинное обличье стало для меня откровением, но, если честно, я все же ожидал чего-то большего.
Выходит, опоздал я со своей диверсией и светопланер посредника только что вышел из зоны действия Концептора. А может, наоборот, был выброшен за ее пределы с моей непосредственной помощью. Впрочем, не все ли теперь равно?..
«Уважаемый последний представитель человечества! Земная реальность закончила свою трансляцию. До будущих встреч в другой Вселенной! Во избежание перегрузок не забудьте выключить ваше сознание! Не забудьте выключить ваше сознание! Не забудьте выключить…»

Глава 11

К сожалению, сейчас придется разочаровать всех, кто читает эти строки, ибо свое плаванье в Ядре, так сказать, без «акваланга» я помню очень и очень смутно.
То был мир сплошных парадоксов. Вокруг сверкали цветные всполохи, но видеть я их не видел. Изредка раздавались бессвязные звуки всевозможных тональностей, но слышать я их не слышал. В сознании, которое вопреки интуитивному позыву так и не отключилось, царил тотальный сумбур. Но тогда я понятия не имел, что такое – связное логическое мышление.
«Я мыслю, стало быть, я существую!» – воскликнул кто-то из древних. Святая наивность! Я в тот момент ни хрена не мыслил, не видел, не слышал, не дышал и не чувствовал, а поди ж ты! – тоже осознавал, что существую. Невообразимо? Для человека – да. Для шатуна, очутившегося в Ядре в своем натуральном обличье, – обыденное явление.
В памяти отчетливо отложился только холод. Но я ощущал его не в привычном для Трудного Мира представлении. Отныне холод и я составляли единое целое, и он уже ничем не мог мне навредить. Наверное, таковой и была истинная форма обитателей этой Вселенной: облачко ледяного пара, тянущееся к Свету с единственной целью – оттаять в его лучах и познать высшее наслаждение – тепло. И пусть я находился вблизи от Источника, мороз все равно пронизывал меня до… э-э-э… глубин нынешнего естества. (Как сложно, однако, подобрать адекватное сравнение за неимением у шатуна «мозга костей» и способного промерзнуть насквозь тела!) Либо для приобщения к теплу мне требовался некий «входной билет», либо я просто еще не успел оттаять. А может, я мерз по какой-то иной причине – кто теперь разберет…
Я мерзну, значит, я существую!..
Да, именно холод вселял в меня эту уверенность, что по всем остальным пунктам выглядела безосновательной. Любопытно, много бы нашлось на Земле приверженцев у религии, которая обещала бы после смерти не райскую жизнь и объятья знойных гурий, а вечное скитание души в ледяном тумане? Как, однако, разительно отличалась правда от радужных посулов земных пророков и других уникумов, якобы контактирующих с высшими сферами. Прав был старик Грибоедов: все врут календари…
В принципе на этом можно и завершить экскурсию по Ядру глазами новорожденного шатуна. Человеку смотреть здесь было абсолютно не на что. Гармонии, в посягательстве на которую нас обвиняли чемпионы, я тут в упор не замечал. Чтобы адаптироваться к этой реальности, обитателям Трудного Мира потребовалось бы, наверное, столько же времени, сколько строилась современная человеческая цивилизация. Но Держатель не собирался впускать нас сюда, в «райские кущи», а насильственно переселял в другую Проекцию, где, по его мнению, бывшего человека ожидала не менее сладкая жизнь.
Сказать по правде, я не противился бы этому, если бы наш новый мир не сильно отличался от земного. Пускай чемпионы хоть до скончания времен задирают носы и мнят себя высшей расой во Вселенной, раз им того хочется. На своем примере могу твердо заявить: нам их «гармония» даром не нужна. Как выразился недавно дядя Пантелей: центр нашей Вселенной располагался не здесь, несмотря на то, что шатуны и чемпионы – суть одного поля ягоды. Просто одни из нас в ходе вечного движения сквозь Вселенную остались на этой станции, а другие с их помощью отправились дальше – туда, где жизнь была гораздо сложнее, но вместе с тем и гораздо прекраснее…

«Тепло! Тепло! Полцарства за тепло!» – именно так кричал бы я, будь у меня сейчас рот и возможность высказаться. Несмотря на то что вселенский холод стал неотъемлемой частью моей натуры, примириться с ним было не так-то просто. Возможно, давала о себе знать плохо заблокированная человеческая память, и в скором времени я бы все-таки свыкся с морозным климатом Ядра. Но пока вырабатывалась эта привычка, приходилось стучать несуществующими зубами и мучиться от резкой и радикальной перемены окружающей среды.
Сколько продлились мои страдания, я, разумеется, понятия не имел. Подобно коматознику, шатун Свекольников был невменяем и не мог вести счет времени. И когда в конце концов мои муки прекратились, это стало не просто облегчением, а пиком величайшего блаженства. В такую эйфорию, наверное, рано или поздно впадал каждый чемпион, достигший Источника. Здешние боги услышали мои мольбы и явили милость, подарив вожделенное тепло.
И черт меня побери, если после такого подарка я еще стал бы укорять хозяев Ядра в бессердечности! Это ж надо, с каким пониманием отнеслись они ко мне – преступнику, обреченному на Бессрочное Гашение! Вроде бы никто из чемпионов не интересовался моим последним желанием, но угодили они мне в самую точку. И ладно, просто разрешили бы погреться у Источника, за что я уже был бы им пожизненно благодарен. Но нет, чемпионы пошли еще дальше, дозволив мне насладиться самым превосходным из всех видов тепла.
Тепло молодого, упругого и податливого женского тела! О, если и существовал в Трудном Мире более изысканный соблазн, я о нем не знал и знать не хотел!
Вы спросите, как такое возможно для шатуна, чей организм, мягко говоря, не подходил для подобного рода увеселений. Согласен, вопрос вполне уместный. Только неужели я, продрогший и ничего не соображающий, задался бы им, обнаружив вдруг под боком обнаженную женщину и ощутив ее весьма откровенные ласки? А уж игнорировать их, поверьте, было невозможно…
Тут же выяснилось, что я преждевременно распрощался с моим человеческим – а конкретно, мужским – естеством. Никуда оно не исчезло, а, видимо, лишь застыло вместе с сознанием и прочими чувствами. И вот теперь все они начали понемногу оттаивать и проклевываться на свет, словно подснежники на проталинах.
Первым пробудилось осязание, ибо без него основной инстинкт никогда не воспрянул бы, это факт. Сознание присоединилось к ним чуть позже. Оно приходило в себя очень вяло, но для вышеупомянутой парочки чувств его присутствие не имело принципиального значения. Когда я наконец худо-бедно запустил свой мыслительный процесс, осязание и либидо вовсю функционировали. Причем последнее уже раскочегарилось не на шутку, поскольку имело как конкретный вектор приложения, так и вполне боеспособный инструмент для работы в данном направлении.
«Ничего себе!» – подивилось сознание, а потом захлебнулось в экстазе, накатившем на него горячей волной, которая растопила остатки прежнего холода. А невесть откуда возникшие руки продолжали путешествие по гибким обводам угодившего в них женского тела и, словно не доверяя своим рецепторам, мяли и гладили его теплую упругую плоть.
Обалдевшее сознание упорно не верило ни в повторное обретение им телесной оболочки, ни, тем паче, в то, что эта оболочка сейчас вытворяла. И действительно, разве можно было поверить в такое без визуального подтверждения?
Зрение и слух вернулись ко мне в последнюю очередь, восстановив свои функции по прошествии второй волны экстаза. Она несла в себе столько живительной энергии, что ее с лихвой хватило бы на то, чтобы вызвать эрекцию даже у мумии. На силу экстаза влиял и неуемный темперамент моей партнерши – пылкой незнакомки, которая ничуть не боялась обморозиться в объятьях ледяного шатуна. Будучи слепым и глухим, я отказывался верить, что эта самоотверженная женщина – всего лишь ментальная абстракция, навязанная мне чемпионами; этакая «резиновая кукла», выданная мне тюремщиками напрокат до отправки на Гашение. Такого просто не может быть! Хоть убейте, не верю!
Боже мой, а как она целуется! Кто-нибудь, протрите мне поскорее глаза – я хочу воочию лицезреть эту Богиню!..

– Горячая ванна, теплые одеяла, растирание!.. – проговорила Агата, явно передразнивая кого-то. После чего игриво прикусила мне напоследок губу и томно вздохнула. – Что б вы, бестолочи, понимали в восстановительной терапии! В природе есть только два способа быстро отогреть молодого здорового мужика. Водки здесь, увы, нет, но с бабами, к счастью, не все так мрачно. Правильно я говорю, Глеб?
– П-п-правильно, – согласился я, с трудом ворочая онемевшим языком. Ощущение при этом было такое, словно я полвека назад дал обет молчания и только сейчас вознамерился его нарушить. – Аг!.. Аг!.. Аг!..
– Ага, ага – Агата! – подтвердила Банкирша, похлопав меня по щеке, как наездница – любимого жеребца. Что, впрочем, было недалеко от истины. Для разогрева моего бесчувственного тела Агате пришлось оседлать его и как следует «пришпоривать», пока во мне опять не взыграла кровь. – А ты кого хотел увидеть?
– Т-т-тебя! – как на духу сознался я, жмурясь и пытаясь вернуть восстановившемуся зрению должную ясность.
– Само собой, либо меня, либо кого-то из двух, – усмехнулась брюнетка, слезая с меня и устраиваясь рядом. Кушетка, на которой мы с Агатой предавались… разогревающим процедурам, была довольно-таки жесткой и узкой. Но если кому и было привередничать по этому поводу, то только не мне – воскресшему из шатунов человеку. – Но Ленора для такого «старичка», как ты, – слишком крутой подарок… Ладно, не бери в голову – это шутка… Но если откровенность за откровенность, то ведь никто не заставлял меня откачивать тебя таким способом. Полагаю, обычное растирание тоже помогло бы. Но я, проклятая стерва, все-таки не удержалась и воспользоваться твоей беспомощностью!
– Спасибо, что воспользовалась… Это была отличная идея… Мне понравилось… Как заново родился… – Я чувствовал, что надо обязательно отблагодарить спасительницу, но мысли все еще были вязкими, а язык походил на приклеенный к нёбу кусок скрипучего пенопласта.
– Что второй раз родился – это точно, – кивнула Агата. – Сказать по правде, что бы ни твердил о нашем бессмертии Рип, я уж было решила, ты не жилец. По крайней мере, когда тебя нашли, ты был остывший и без пульса. Но слава Концептору, воскрес и вроде бы не похож на ходячего покойника.
Она подняла с пола валявшиеся у кушетки сигаретную пачку и зажигалку, отточенным движением вытряхнула сигарету, а потом решительно смяла в руке картонную коробочку и отшвырнула ее в сторону.
– Как символично, – проговорила Банкирша, закуривая. – Первое свидание и последняя сигарета… – Блаженно прикрыв веки, она не спеша затянулась и столь же неторопливо выпустила дым. – Будет несправедливо, если мы не выкурим ее вместе. Держи.
Агата протянула мне раритетный экземпляр из своих иссякших запасов. Во рту у меня было сухо, как в печной трубе, но я все же нашел силы сделать пару затяжек и при этом не закашляться. Затем вернул сигарету подруге, приподнялся на локте и осмотрелся.
Зал, в котором мы расположились, напоминал купальню – такую, какие часто показывают в фильмах о Древнем Риме; место, где римская знать предавалась оргиям со жрицами любви. Кушеток, наподобие нашей, здесь было десятка полтора. Все они располагались вокруг большого овального бассейна, сооруженного в центре зала. По периметру, вдоль стен, возвышались колонны, подпирающие не слишком высокий зеркальный потолок.
Зал был не слишком просторным и не имел окон. Однако никаких проблем с освещением в этом глухом, словно бункер, помещении не возникало. Мягкий рассеянный свет струился прямо из бассейна, отражался от потолка и создавал в купальне весьма благоприятную интимную атмосферу. Эх, сюда бы еще кровать поудобнее, спокойную музыку да бутылочку хорошего вина…
– Это бывшие чертоги посредника Чича, – предвидя расспросы, просветила меня Агата. – А отныне, можно сказать, наши. Дурацкие тут законы, но если бы не они, мы бы с тобой сейчас тут не прохлаждались.
– Не напоминай про холод! – взмолился я, передернув плечами от отвращения. Казалось, что после всего пережитого в моем теле накрепко засел ледяной сердечник, привнесенный мной из реальности чемпионов. И растопить его было невозможно ничем. Этакая вечная мерзлота души, способная подтаивать только на поверхности… – Это самое… Погоди, не спеши, я еще туго соображаю… А куда делся сам Чич? Прежде чем я отрубился, он так орал, будто яйца себе прищемил, а потом… хоть убей, не помню.
– Когда мы вас нашли, он тоже орал, – продолжила Банкирша. – Пока Хриплый блюстительскую сеть перепиливал, адаптер за вами гнался – ведь их летающие железяки силой мысли управляются, и руки-ноги для этого не нужны… Кстати, именно поэтому Чич и вопил. Если чемпион ведет светопланер и кто-то начинает втыкать ему палки в колеса, ментальная связь с техникой нарушается – так Рип нам это потом объяснил. Ты же устроил посреднику не просто мелкую пакость, а вроде как кинул спичку в бензобак.
– Было дело, – признался я. – Но иначе карлик ни за что бы не остановился. Сама знаешь, с чемпионами бесполезно по-хорошему разговаривать.
– Они и по-плохому не понимают, – добавила Агата. – Но твой аргумент оказался достаточно убедительным. У посредника в мозгу что-то закоротило, после чего он уже не мог ни управлять светопланером, ни вообще нормально соображать. Рип сказал, что с Чичем вроде бы ничего страшного – оклемается. А может, и нет – прецедентов такому в Ядре еще не было.
– Голь на выдумки хитра, – вынес я оценку своему, честно говоря, безрассудному поведению на светопланере посредника. – А тем более голь, которой нечего терять, кроме своей реальности… И долго вы нас догоняли?
– Долго. Уже решили, что искать бесполезно и нам придется без тебя в Ось вторгаться. Но возле границы ты все-таки нашелся. А мы чуть было мимо не проскочили – скорость-то бешеная. Хорошо, Рип вовремя заметил и притормозил. Поначалу ничего не поняли: карлик без умолку орет дурнем; ты лежишь, не дышишь и весь такой… нетеплый. Испугались, конечно. Думаем, как же так: Концептор при нас, а ты не оживаешь. Спрыскивать, правда, его не рискнули – адаптер сказал, что вряд ли это поможет, а вот блюстителей точно привлечет. В общем, перегрузили тебя обратно и быстрее в Ось – авось близость Источника тебя согреет.
– Значит, мы сейчас в Оси?! – удивился я, будучи до этого уверенным, что чертоги Чича – один из тех замков, над которыми мы намедни пролетали.
– Так и есть, – подтвердила Агата, но без особого воодушевления. – Это Рип затащил нас сюда. Просто другого безопасного места поблизости не было: хозяин чертогов и его эскорт остались по ту сторону границы, следовательно, апартаменты посредника пустуют. А поскольку тутошние двери для нас не проблема, почему бы не приватизировать эту квартирку и не забаррикадироваться в ней на какое-то время?
– Иными словами, ворвались в Ось и с ходу отвоевали себе плацдарм! – Я довольно потер ладони. – Ай да мы, ай да молодцы!
– Не радуйся преждевременно, – поумерила мой пыл Банкирша. – Конечно, блюстителям нас в этих стенах не достать. Но только до тех пор, пока Держатель не отдаст гвардейцам конкретный приказ. Тогда их уже ничто не удержит. Впрочем, Рип полагает, что до насилия дело не дойдет. А если и дойдет, то не сразу.
– После нападения на посредника с нами точно не станут церемониться, – скептически заметил я. – Где это видано, чтобы правитель вел переговоры со злостными террористами.
– Может, оно и так… – Агата докурила сигарету, немного помолчала, смакуя, вероятно, последний в своей жизни глоток табачного дыма, нехотя выдохнула его в потолок и, выбросив окурок, продолжила: – Но, как твой черномордый друг заверил Хриплого, оккупация резиденции посредника – это не лобовая атака на Ось, а коварный удар с фланга. Для того чтобы выкурить нас отсюда, блюстителям придется разнести чертоги Чича, а для Держателя это недопустимо.
– Велика потеря – уничтожить один дворец! – хмыкнул я. – Да их в Ядре, как в Трудном Мире – звезд на небе. Одним больше, одним меньше…
– Когда ты увидишь, куда нас на сей раз занесло, то наверняка поймешь, чего опасается Держатель, – возразила Агата, эротично потягиваясь и пристраиваясь поближе ко мне. – Ось и Источник – это нечто. Устраивать здесь побоище – святотатство. Все равно что бомбить Московский кремль или Нотр-Дам-де-Пари…
Вспомнив, сколько кремлей и соборов висело на моей совести, я нахмурился и горестно вздохнул. Агата догадалась, что я воспринял ее гипотетический пример слишком близко к сердцу, и предпочла закрыть эту тему.
– Ладно, пойдем искупнемся. – Она грациозно вспорхнула с кушетки и потянула меня за собой. – Я спрашивала – говорят, можно. Когда еще доведется поплескаться в шикарном бассейне?
– Хорошая мысль, – согласился я, покорно следуя за подругой. – Надеюсь, вода теплая, а то, кажется, что-то опять похолодало.
Вода оказалась отменная и искрилась, будто под лучами солнца, а в действительности – сама по себе. Что еще нужно свежеразмороженному человеку, чтобы прийти в форму? Погружение в бассейн пробудило во мне ностальгию по привычному миру, настолько острую, что зациклись я на этой мысли, наверняка тут же впал бы в уныние. Не желая поддаваться отчаянию, я изгнал из головы несвоевременные воспоминания и сконцентрировался на настоящем моменте, который нельзя было упускать ни в коем случае.
Агата придерживалась такого же мнения, и это здорово упрощало нам общение. Поиграв со мной пару минут в шаловливые догонялки, в ходе которых я вовсе не устал, а наоборот, напитался от воды ее живительной энергией, подруга позволила себя поймать и прижать к стенке бассейна. Глубины в нем было всего по грудь, и это позволило нам продолжить курс «восстановительных процедур», не возвращаясь на жесткую кушетку.
И не подозревал, что в свои тридцать с мелочью я встречу женщину, которая подарит мне столько не познанных ранее наслаждений. Дело было вовсе не в экзотическом месте, где мы с Агатой предались очередному раунду нашей любовной игры. Мало ли в жизни я покуролесил с товарищами по злачным местам, что прикрывались благообразными вывесками саун и массажных салонов? Каждый такой кутеж непременно завершался массовым обнаженным купанием со всеми вытекающими последствиями. Сегодня все было по-другому. Мы жили в ином мире и любили друг друга так, как должны делать это последние во Вселенной мужчина и женщина: искренне, страстно и не загадывая наперед.
Наши отношения нельзя было назвать ни романом, ни повестью, ни даже рассказом. Это был короткий любовный афоризм, где все чувства могли уложиться в несколько слов. Однако мы легко обходились и без них. Все, что каждый из нас хотел дать своему партнеру и получить от него взамен, мы давали и получали. Сполна. По крайней мере, я не ощущал себя обделенным. А если Агату вдруг что-то и не устраивало, вслух она этого не говорила.
Фантастическая женщина… Я столько раз называл ее за глаза ледышкой, а в итоге вышло так, что это я превратился в лед и Банкирше пришлось отогревать меня теплом своего тела и возвращать к жизни. Жаль, Борька Кучумов, а не я встретил Агату в юности. Кто знает, в какую сторону изменилась бы тогда моя судьба. Но даже если бы Агата разбила мне сердце, я все равно остался бы благодарен этой женщине. Как был благодарен ей сейчас за те мгновения, что нам пришлось провести вместе…

«Ось – это нечто!» – так отзывалась восхищенная Банкирша об обители Держателя Пупа. Услышав от Агаты эти слова, я рассудил, что раз уж она до сих пор способна удивляться, то центр Ядра действительно является чем-то уникальным. Так оно и вышло. И пусть Источник и Ось не произвели на меня сногсшибательного эффекта, я, конечно же, не мог остаться равнодушным, узрев величие чемпионской святыни.
Концептор, который все больше напоминал мне разумное существо, наделенное художественным вкусом, изобразил для нас Ось в виде целого комплекса сооружений, собранных в один грандиозный воздушный замок. Сие монументальное творение, что многократно превосходило размерами любой из виденных нами в Ядре дворцов, парило над бездной, будто невесомое. Краев у бездны не наблюдалось. Куда ни глянь, везде было лишь небо: лазурное сверху, бледно-розовое на уровне предполагаемого горизонта и свинцово-серое внизу, под нами.
Местами по небу плыли небольшие кучерявые облачка. Только они и придавали глубину окружающему Ось пейзажу. В противном случае глазу было бы совершенно не за что зацепиться и бездна походила бы на унылую фоновую декорацию. Впрочем, и при взгляде на плывущие облака меня не покидало ощущение, что передо мной – всего лишь масштабная трехцветная иллюзия. К слову сказать, раньше нарисованные Концептором картины ни на миг не позволяли усомниться в своей достоверности.
Ну да бог с ним, с небом. Пусть оно хоть масляными красками будет нарисовано, все равно с отображением основной декорации Концептор справился на отлично. Тут к «художнику» претензий не было: чертоги Пупа выглядели, как и пристало выглядеть резиденции повелителя Вселенной. В общем, я ожидал увидеть постройку «епических», как говаривал Хриплый, масштабов, и мои ожидания оправдались. А кое в чем и переоправдались, что тоже в принципе было неудивительно.
В Трудном Мире подобное сооружение во все времена открывало бы список чудес света, ибо превзойти чертоги Держателя по грандиозности мог, пожалуй, лишь Эверест. Складывалось впечатление, что некий могущественный чародей вырвал его из Гималаев, поднял в стратосферу и вытесал из горы величайшее произведение зодчества во Вселенной. Именно таковой и была «оправа» Оси, на которой, в свою очередь, и находился Источник, озарявший Ядро, Проекционный Спектр и остальную Вселенную шатунов.
При взгляде сверху (с учетом данных нам Концептором пространственных координат) обитель Пупа должна была представлять собой многоконечную звезду. Определить, сколько конкретно в ней лучей, с нашей позиции не удавалось. Чертоги посредника – весьма претенциозная постройка, похожая на связанные в пучок три круглые каланчи с конусообразными верхушками, – располагались на острие такого луча – наиболее отдаленной периферийной точке комплекса. В поле нашего зрения попадала от силы пятая часть этих, похожих на клиновидные пирсы, выступов. Всего же, по логике, их должно было быть десятка четыре или около того.
Центральную часть «звездного» дворца – непосредственно Ось – нельзя было сравнить ни с одним из известных мне строений. Разве только с маяком, поскольку Источник Света, как и прожектор маяка, венчал собой Ось – похожий на иглу серебристый шпиль, что являлся самой высокой здешней постройкой. Шпиль вздымался ввысь откуда-то из внутреннего двора в самом центре комплекса и действительно служил осью симметрии парившему над бездной рукотворному острову.
Общий вид дворца со шпилем – а точнее, дворца, выстроенного вокруг шпиля, – являлся своеобразной попыткой Концептора изобразить для нас Вавилонскую башню в интерпретации архитектора – адепта готического стиля. Вообразите себе типичный средневековый кафедральный собор, только размером с уже упомянутый мной Эверест… Вообразили? Отлично. Впечатляет, не так ли? Но это еще не все. Затем возьмите этот помпезный продукт гигантомании, растяните его в высоту и придайте форму усеченного конуса. Далее – самое главное: скрутите этот конус по типу кремового завитка на торте и насадите полученную конструкцию на продольную ось. Ну и напоследок попробуйте представить, что после столь чудовищных метаморфоз это абстрактное сооружение заново облепили стрельчатыми арками, витражами, ажурными башенками, орнаментом и прочим характерным декором. Короче, всеми атрибутами стиля, кроме скульптур. Их Концептор почему-то «додумывать» не стал, хотя живых горгулий в Ядре он нам уже не однажды показывал.
Источник! О нем, естественно, нужно говорить особо. Как выяснилось, огненная стена, до которой успел добраться Чич, прежде чем пал жертвой моего вероломства, являлась всего-навсего заградительной ширмой. Пересекать ее могли лишь те, кто получил право жить в чертогах Держателя: посредники, адаптеры и блюстители. Ну и, разумеется, такие шатуны, как мы, для коих в Ядре практически не существовало непреодолимых барьеров. Прочие чемпионы взирали на окружающую обитель Пупа огромную световую сферу и искренне полагали, что это и есть Источник, а Держатель со свитой обитают внутри его. В действительности размер Источника был невелик. На верхушке Оси сверкала непонятная фигура, казавшаяся отсюда не больше булавочной головки. Определить с такого расстояния форму Источника не удавалось – слишком ярко блистал он своими лучами. Однако, как и в случае с «ширмой», его сияние не раздражало зрения и не било по глазам слепящими бликами.
Мне почудилось, будто Источник парит в воздухе, не касаясь верхушки шпиля. И чем дольше я созерцал краеугольный камень всего сущего, тем больше уверялся в том, что на самом деле Ось поддерживает не Источник, как виделось снизу, а обитель Держателя. Серебряный шпиль являлся для нее чем-то вроде вешалки, прицепленной к Источнику и не позволяющей титаническим чертогам кануть в бездну.
Вскоре Рип подтвердил мою догадку и спросил, могу ли я представить себе, что произойдет, если в один прекрасный день эта «вешалка» оборвется? Вопрос был риторический и к ответу не обязывал, но я заметил, что в мире, где Вселенные гаснут, словно перегоревшие лампочки, такая катастрофа вполне возможна. Рип хитро усмехнулся, но комментировать мое едкое замечание не стал. У него было что-то на уме, это очевидно, но он пока не хотел конкретизировать свои планы.
Кроме тех, что касались нашего ближайшего будущего.
На Земле сооружение, подобное этому, заняло бы по площади небольшой город. Но в небе целостность комплекса Оси была особенно заметна, и потому говорить о ней как о городе неправильно. Левитирующая над бездной, обитель Пупа являлась единым зданием и по структуре напоминала алмаз симметричной огранки – крепкий монолит, отсечь от которого что-то лишнее было уже невозможно.
Как раз на этом и строилась тактика Рипа. Чертоги посредника представляли собой неотъемлемую часть чертогов его повелителя. Разрушение «каланчи» Чича грозило уничтожить не только симметрию Оси, но и поколебать баланс всего комплекса. У «звезды» мог отломиться луч, после чего она становилась ущербной и неуравновешенной – страшная и не имеющая аналогов катастрофа. Теоретически Пуп был обязан пойти на все, чтобы не допустить ее. Однако не стоило забывать, каким могуществом обладал Держатель и сколькими способами он мог разрешить возникшую перед ним проблему…

Мое возвращение в строй товарищи встретили поздравлениями и многозначительными улыбками. Находись мы с Агатой в менее культурном обществе, дело явно не обошлось бы без язвительных замечаний, но в нашей сплоченной компании шутить «ниже пояса» было не принято. Выйдя за порог купальни, Агата снова нацепила на себя маску серьезной деловой женщины, но теперь, когда я знал, что скрывается под этой маской, показная холодность Банкирши меня не раздражала.
Никто не упрекнул нас в том, что мы так долго отогревались в «световом бассейне». Все равно, согласно стратегии Рипа, в ближайшие часы нам не оставалось ничего другого, как сидеть и ждать у моря погоды. Это расходилось с первоначальными планами компаньона, зато существенно увеличивало наше преимущество. Иными словами, вскоре мы могли воочию узреть уникальное явление: явившуюся к Магомету гору. Оставалось надеяться, что гора-Пуп снизойдет до беседы с магометами-шатунами, а не растопчет их в наказание за несусветную дерзость.
Пожимая руки товарищам, я обратил внимание на то, что волосы Тумакова и Веснушкиной тоже были мокрыми. Да и во взглядах юной парочки наблюдалось плохо скрываемое смущение. Ага, отметил я про себя, значит, Паша и Леночка, как и мы, тоже не теряли времени даром и по максимуму использовали выпавший на нашу долю отдых. Занятно, однако, все складывалось, особенно для студента. Поучаствовал в головокружительном приключении, отхватил себе в награду голубоглазую блондинку… Наверняка эти двое уже успели объясниться друг другу в любви до гроба, впрочем, это и по глазам видно. Что ж поделать, нельзя молодежи без романтики. Даже сейчас. И замечательно: пусть живут так, как сами считают правильным, и не скупятся на подобные признания. Это ведь не мы с Банкиршей – два побитых жизнью циника, для которых слова о любви давно обесценились до уровня вызывающих зевоту банальностей. Когда-то и мы проходили через это, но сегодня брать с нас пример таким, как Паша и Леночка, было еще рановато. Чтобы научиться ценить вкус выдержанного вина, надо сначала в полной мере распробовать молодое и только потом решать, какое тебе больше по душе. Хотя в нашем случае делать далеко идущие прогнозы было бы очень неосмотрительно…
– Вот, держите, Глеб Матвеевич, – предложил Тумаков, протягивая мне банку пива. – Вы ведь не откажетесь?
– Не откажусь… – Я слегка опешил. И не предполагал, что мое созерцание Источника и размышления на вечные темы будет прервано по столь прозаическому поводу. – Ну ты даешь, Свинг! Ты что, притащил с собой пиво из Карантинной Зоны?
– Нет, у посредника из холодильника подрезал! – рассмеялся Паша, а вслед за ним и я. В данном случае вопрос звучал куда глупее ответа. – Архип Семеныч тогда сказал, чтобы мы все лишние вещи у озера бросили, но разве пиво может быть лишним? Да и обидно стало, что каким-то уборщикам такая шикарная халява перепадет. Обломно только, что теплое – его бы и впрямь в холодильник…
– А, все нормально, – отмахнулся я, после чего открыл банку и сделал три жадных глотка. Пиво и впрямь было теплое, но такого наслаждения от него я не получал еще никогда. – Мне теперь холодное до конца жизни противопоказано… А ты сам-то чего не пьешь?
– Почему не пью? Мы с товарищем прапорщиком уже баночку ухайдакали. Он так обрадовался, что даже ругаться не стал. Ну, типа, что я его приказ нарушил… А эту… – Паша указал на подаренную мне банку, – попросил специально для вас и Агаты приберечь. Так что вы ее тоже угостите, ладно?
– Заметано, – подмигнул я Свингу и вполголоса добавил: – Она это заслужила.
– Надо думать! – понимающе улыбнулся в ответ Паша и с оглядкой полушепотом признался: – Если честно, то ради такой женщины я бы тоже был не прочь померзнуть.
– Но-но! – шутливо погрозил я ему пальцем. – Не раскатывай губу, студент! Да и в твоем ли фартовом положении засматриваться на чужих женщин?
Лицо Паши засияло столь же ярко, как Источник. Видимо, Свинг решил, что я ему по-хорошему завидую, хотя в действительности это было, конечно, не так. Ну, может быть, самую малость – ровно столько, сколько и Тумаков завидовал мне. Теперь мы с ним являлись членами маленького закрытого мужского клуба, и Паше очень льстило, что нашлась-таки тема, позволившая ему общаться со мной на равных. Против чего я в принципе не возражал, поскольку уже удостоверился, что наш Свинг – из той категории молодежи, которая быстро усваивает, в чем разница между понятиями «казаться взрослым» и «быть взрослым»…
Агата от угощения не отказалась и тоже поучаствовала в нашем коротком пивном фестивале, на который Тумаков выставил весь свой литровый запас янтарного напитка. В стороне от дружеской попойки остались лишь дядя Пантелей, Веснушкина и Рип. Впрочем, последнему никто пива и не предлагал, ибо для его употребления был нужен как минимум рот, а у адаптера такового не имелось.
Странная это была жизнь: ожидание ответного хода разгневанного противника, сидя в ненадежной крепости и зная, что твой противник – всемогущее божество. Кроме купания в бассейнах и плевания с «каланчи» на изредка забредающих сюда чемпионов заниматься было решительно нечем. Обыск чертогов Чича, устроенный Хриплым при нашем участии, ничего не дал. Жилище посредника состояло из одних купален со световыми бассейнами. Они отличались друг от друга формой, емкостью и подсветкой воды, что в некоторых водоемах переливалась и играла всеми цветами радуги. Иных помещений здесь не было.
Веснушкина не поленилась из чистого любопытства обежать чертоги и пересчитать купальни. Их оказалось ровно две дюжины – по восемь на каждую башню. Рип ностальгически заметил, что в его особняке, который уже наверняка перешел к новому владельцу, обстановка была куда попроще и адаптер в свое время довольствовался всего двенадцатью ванными комнатами.
– Значит, вот как у вас принято крутизной меряться, – прокомментировал прапорщик признание Рипа. – Попахивает маразмом. И сколько же тогда бассейнов у Держателя?
– Это никому не известно, – развел руками горбун. – Возможно, что вообще ни одного. Зачем они нужны чемпиону, который может купаться в самом Источнике?
– Далеко отсюда находятся ваши бывшие чертоги? – полюбопытствовал дядя Пантелей.
– Судя по тому, как Концептор изобразил это место, думаю, я жил где-то там. – Рип указал на нижний ярус «вавилонской башни». – Нам не приходилось мотаться по Ядру, как посредникам, – каждый из адаптеров путешествовал по своим особым маршрутам. Я и мои коллеги жили и несли службу в Оси. Именно там расположен главный распределительный узел Ядра, через который можно попасть в любой район, в том числе и в миры Проекционных Спектров.
– А у тебя дома случайно тайника с оружием не осталось? – с надеждой осведомился Охрипыч. – Такого, до которого твой преемник не добрался. Ты же парень ушлый, мог и оставить себе заначку на черный день.
– В Оси носить оружие строго запрещено, – пояснил Рип. – Здесь даже завалящее копье и то не раздобыть, не говоря об остальном. Да и зачем бы оно мне понадобилось? Раньше я о черных днях совершенно не задумывался.
– А вы не прихватили с собой сеть? – спохватился я, припомнив, чем швыряли в нас телохранители Чича, когда ринулись на абордаж светопланера.
– Сеть? – переспросил Хриплый. – А какой в ней прок? Я ж ее ножом на клочки искромсал, а потом выбросил.
– Я имею в виду вторую ловушку, – уточнил я. – Ту, что блюститель в меня швырял и промахнулся. Она должна была остаться у нас на палубе.
– А, вон ты про какую!.. – сообразил прапорщик, но адаптер опередил его с ответом:
– Я ее тоже выкинул. К сожалению, эти светокапканы – оружие одноразового применения. Заряжаются перед броском, но, если пролетают мимо цели, сразу теряют все свои свойства. Когда я в последний раз из Трудного Мира вернулся… вернее, выпал, блюстители меня такой сетью прямо в Оси повязали и к Пупу на суд уволокли. Ну а после без лишних церемоний обратно в распределительный узел затолкали и в «пригород», к вышибалам отправили.
– Зачем же в такую даль? – удивился дядя Пантелей. – Неужто в чертогах Держателя не нашлось Катапульты?
– Может, раньше и была, но теперь точно нет. Во-первых, суды там проходят крайне редко, а во-вторых, Пуп опасается, что в один прекрасный момент он сам может стать жертвой своего изобретения.
– Типа, как Людовик Шестнадцатый, что попал под гильотину, нож которой он, говорят, лично усовершенствовал, – вставил Паша и в очередной раз был разочарован, поскольку его познания снова никто не оценил.
– Скверно без оружия. Очень скверно, – подвел я черту под разговором и под изысканиями Охрипыча. Он облазил чертоги Чича снизу доверху и обшарил каждый бассейн, но не нашел ничего, что могло бы помочь нам в будущем. С ножом и бритвой на блюстителей не попрешь, а к излучению Концептора, как уверял нас компаньон, у гвардейцев иммунитет. Впрочем, даже будь у нас пистолет, вряд ли он сдержал бы натиск батальона держательских мордоворотов.
Короче, куда ни кинь, всюду клин. Вдобавок еще пиво и сигареты кончились. А одними надеждами, как верно подмечала народная мудрость, сыт не будешь. Даже на таком калорийном питании, каким бесплатно снабжал нас Источник…

Наша беседа была прервана окриками Агаты и Леночки, которых Хриплый отрядил следить за округой из окна верхнего этажа обыскиваемой нами «каланчи». Забросив поиски и споры, мы дружно кинулись на наблюдательный пост.
Женщин взбудоражил светопланер, что подлетел к чертогам Чича и завис возле них, пока мы околачивались внизу. На палубе светопланера находились хозяин оккупированной нами цитадели и два блюстителя. Трудно сказать, были гвардейцы теми самыми неудачниками, каким мне посчастливилось надрать задницы, или карлик уже слетал в блюстительские казармы за новой стражей. Но посредник являлся Чичем, это однозначно. Кто еще, кроме него, затрясся бы от злобы и затопал ногами при виде хозяйничающих в этих стенах самозванцев.
Горбатый коротышка припарковал светопланер прямо к окну, возле которого дружной семейкой столпились мы – шатуны – и наш «дальний родственник» Рип. Подоконников и стекол, как и перил, Концептор в Ядре не воссоздавал, и нас с врагами не разделяло даже мало-мальской преграды… Как нам казалось. Но не все было так просто. Для чемпиона и блюстителей переступить незримую границу и взять у нас реванш было столь же нереально, как нам – управлять их парадоксальной техникой: элементарной и мудреной одновременно.
Мы присвоили себе чужую собственность, и вернуть ее обратно владельцу мог лишь Держатель. Мы знали это не хуже чемпионов, но все равно ощущали себя крайне неуютно, стоя лицом к лицу с готовыми растерзать нас врагами. При желании я мог бы сейчас навешать им оплеух, а они не сумели бы с меня и соринку стряхнуть. Разве только изловили бы за руку и выдернули из окна; так сказать, за ушко да на солнышко. Поэтому я не осмелился на такую дерзость, хотя руки так и чесались похулиганить, а язык – наговорить карлику в ответ всяких гадостей. Никто из нас не поддался подобным низменным позывам, даже прожженный «матерщинник и крамольник» Хриплый. В данный момент мы начинали нашу дипломатическую игру, где брань и насилие категорически исключались.
– Шатун, Несущий Свет! Рип! – разъяренной мартышкой заверещал посредник, едва заметив подошедших к окну меня и адаптера. На сей раз Чич начинал беседу далеко не с такой дружественной ноты, как во время прежней нашей встречи. – Вы?! В моих чертогах?! Да как посмели! Катапультирую! Загашу! Бессрочно!..
– Угомонись, Чич. – Рип был сейчас просто сама невозмутимость. Натуральный безликий сфинкс о двух ногах. – Чем меньше будешь орать, тем больше для нас обоих выйдет пользы. Ты сам виноват во всем, что получилось. Я ведь по-хорошему просил: сведи меня и моих товарищей с Держателем. Но нет, вместо этого ты решил отдать нас его подручным!
– Это заговор! – заявил посредник, ткнув в меня и адаптера уродливым пальцем. – Не Светозарный Шатун освободил Рипа, а Рип впустил Светозарного Шатуна в Ядро! Приказываю вам, мерзкие поборники дисгармонии, сейчас же покинуть мои чертоги и сдаться блюстителям!
– Ты уже доложил Пупу о нашем появлении? – осведомился адаптер, не став тратить время и разубеждать Чича в том, что его версия событий, мягко говоря, расходится с истиной. Переубедить посредника было столь же тяжко, как вести теологическую дискуссию с религиозной кликушей.
– Я немедленно сделаю это! – выкрикнул карлик, потрясая кулаками. – И не надейтесь, что стены моих чертогов защитят вас от гнева Держателя!
– Давно бы так. И, прошу тебя, поторопись, – напутствовал его Рип. – У нас тоже нет желания долго торчать в твоей мрачной дыре.
Насчет «мрачной дыры» адаптер, разумеется, сгустил краски – это теплое, озаренное лучами Источника местечко нам определенно понравилось. Просто в мире Света слова «мрачный» и «омерзительный» являлись синонимами, и для чемпиона было крайне обидно получить такой нелестный отзыв о своем доме. Но мы не задавались целью оскорбить посредника – таким образом мы лишь подстегивали его, дабы он был чуточку порасторопнее.
Я не спускал глаз с блюстителей, надеясь перехватить их ненавидящие взгляды. Но мордовороты переминались с ноги на ногу в шаге от злейших врагов своего господина и даже бровью не вели. Отколошмать тогда не я гвардейцев, а они меня, сомнительно, чтобы Лингвист взирал сейчас на обидчиков с равнодушием сытого удава. Или это все-таки не мои старые знакомые, а другие блюстители? Нет, не похоже: вон у одного доспехи пулями слегка помяты… Повезло мне при прошлой встрече с этими парнями, что там говорить. Полагаю, они хорошо усвоили урок, и больше нам рассчитывать на такое везение не следовало.
Светопланер разъяренного Чича скрылся с глаз так быстро, что я и моргнуть не успел. Посредник воспользовался советом Рипа и рванул в чертоги Держателя на всех парах. Трудно было привыкнуть к таким перепадам темпа здешней жизни. Видимо, он зависел от уклада и, если можно так выразиться, генетической памяти чемпионов. Они так долго добирались сквозь Вселенную к Источнику, что, кажется, за это время возненавидели всеми фибрами своей души любое движение. Обитатели Ядра проводили досуг, плескаясь в световых купальнях, а если им предстояло куда-то перемещаться, светопланеры и распределительные узлы помогали им преодолевать огромные расстояния в кратчайший срок. Процесс перемещения являлся для чемпионов неотъемлемой частью их рутинной службы и не доставлял никакого удовольствия. Поэтому неудивительно, что Держатель ввел в напичканный ограничениями Трудный Мир такое условие, как «Движение – это жизнь». Чемпионы изгалялись над нами – подопытными шатунами – всеми мыслимыми и немыслимыми способами, а мы не только жили себе и не тужили, так еще и продолжали любить свою неуютную отчизну. Я был уверен, что, задумывая нашу экспериментальную Проекцию, Пуп понятия не имел, какие в итоге получит результаты.
– Ну, теперь готовьтесь, – изрек Рип, скрестив руки на груди. Говорил он это с усталым спокойствием узника, которому после долгих мытарств в камере смертников наконец-то объявили точную дату казни. – Сейчас начнется… И если все мы с вами в итоге окажемся в утробе гасителя, не держите на меня зла. Помните: Рип сделал все, что в его силах.
– Что-то ты рановато стушевался, мужик, – укорил его Хриплый. – Выше нос… или через какую дырку ты там сморкаешься? То, что мы принимали за укусы муравьев, ерзая голыми задницами по этому вселенскому муравейнику, были пока лишь уколы сосновых иголок. Но разве я не догадывался, что меня ждет, плюхаясь мягким местом на это муравьиное гнездо? Так что давай покажем вашему Держателю, кто здесь, мать его, настоящие чемпионы! Пускай теперь знает наших, «землян»!..

Глава 12

Замечание Охрипыча насчет разворошенного муравейника оказалось пророческим. Прошел час и двадцать две минуты – я нарочно засек время, чтобы узнать, насколько оперативно отреагирует Пуп на сногсшибательные новости, – и на пирсе, в конце которого находилась «каланча» посредника, стало весьма оживленно.
Когда я увидел, какие силы брошены на наше обуздание, мне подумалось, что сейчас мы с товарищами похожи на чапаевцев из довоенного кинофильма о легендарном комдиве, когда на них по чистому полю шли в атаку стройные колонны колчаковцев. И впрямь наш неунывающий прапорщик чем-то походил на Чапая, а «терминаторша» Агата – на современную Анку-пулеметчицу. (Впрочем, за кого тогда, по логике, следовало принимать меня? За Петьку, что ли?) Вот только, к несчастью, пулемета у нашей «Анки» не было, а Хриплый с туристическим ножом выглядел уже не так авторитетно, как Василий Иваныч – с шашкой.
Зато блюстители, если не брать в расчет их уродливые фигуры, двигались на нас ну просто идеальными колчаковскими колоннами. Движения гвардейцев были вымуштрованы до умопомрачительной синхронности. Причем это касалось не только бойцов в каждой отдельно взятой колонне, но и совместного марша всех колонн тоже. Для полноты картины не хватало лишь знамен, барабанов, винтовок и белогвардейской формы.
Едва вражеская армия приблизилась, я спешно взялся подсчитывать ее численность, но прапорщик своим наметанным глазом сделал это куда быстрее меня.
– Четыре тысячи бойцов! – сообщил нам Хриплый, присвистнув не то от удивления, не то от восхищения. – Десять колонн по четыреста человек в каждой… Вот это выучка, доложу я вам! Я, бывало, головой о стену бился, пытаясь полсотни охламонов-первогодков к строевому смотру выдрессировать, а тут вы только гляньте! Эх, молодцы, чертяки! Хоть, конечно, все поголовно и сволочи, но посмотреть на их марш, один хрен, приятно. Кстати, кто-нибудь видит командующего парадом?
Все, в том числе и Рип, помотали головами: «хореограф» этого впечатляющего действа предпочитал пока оставаться в тени.
– Надо полагать, они на этот плац не на строевой смотр вышли, – заметил дядя Пантелей, скуксившись, будто от зубной боли. – Неужели эта суета из-за нас?
– Не из-за нас. Из-за Шатуна, Несущего Свет, – уточнил Рип, после чего «обнадежил»: – Это лишь малая часть гвардии Держателя. По-видимому, он нас не слишком опасается, иначе, будьте уверены, прислал бы сюда гораздо больше блюстителей.
– А ты, адаптер, как погляжу, парень с юмором, – фыркнула Банкирша. – В прошлый раз мы и двух быков еле-еле побороли, а теперь по наши души целое стадо прислали. Да если им прикажут, они эту башню в пропасть голыми руками спихнут!
– Короче, махни рукой, скажи – пипец… – Прапорщик озадаченно поскреб макушку. – Однако, что ни говори, а приятно, когда сам повелитель Вселенной считает нас такими крутолобыми ребятами. Тоже мне напугал: по полтыщи с мелочью гвардейцев на брата! Да нам их окучить, как два пальца обсосать! Только чур, кто первый своих уложит, не расслабляется, а помогает отстающим товарищам…
Мне еще не доводилось наблюдать с высокой трибуны за таким масштабным парадом, к тому же организованным в мою честь. Десять походных колонн, состоявших из бойцов, идентичных, как однокалиберные шарики от подшипников (ни дать ни взять атака клонов!), подступили к нашему убежищу и сразу начали перестроение. Четко, без лишней суеты, враги развернули строй и, сомкнув ряды, организовали перед нами двойную блокадную линию. Она перегородила пирс поперек, от края до края, и отрезала нашей группе все пути к пешему отступлению. Которое мы, в общем-то, и не планировали, поскольку отступать нам было решительно некуда.
Завершив маневры, гвардия замерла без движения, будто утихшее после волнения море. Восемь тысяч мутных блюстительских глаз смотрели строго перед собой, и никто из громил – по крайней мере, мне так казалось – не поднял голову, чтобы взглянуть на нас. Мы были отгорожены мощной живой стеной, но все еще не видели того, кто командовал этим многотысячным войском.
– Отрадно, бляха-муха! – в очередной раз похвалил Охрипыч вышколенных блюстителей. – Орлы! Жаль только, без песни пришли. Эхма, кабы еще с вашим чувством локтя вы разучили «Распрягайте, хлопцы, кони!» или «Катюшу», цены б вам не было!.. Эй, Рип, давно хочу тебя спросить: а как тут у вас обстоят дела с искусством? Я не про живопись, балет, театр или еще какие великосветские развлечения толкую. Просто любопытно: вот плаваешь ты в своем световом бассейне, ловишь, грубо говоря, кайф, и неужели при этом твоей душе не хочется петь? Да я иногда дома в ванне такие арии затягиваю, что соседи аплодировать начинают. А в ваших шикарных бассейнах, наверное, вообще пел бы не умолкая.
– В Ядре не поют песен, Архип, – ответил адаптер.
– То есть совершенно? – округлила глаза Леночка. – А как же тогда вы выражаете свои чувства?
– Никак, – отрезал Рип, но до разъяснений все-таки снизошел: – Свет является для нас единственно доступным наслаждением. Но оно настолько всеобъемлюще, что искать для себя иные забавы здесь не принято, да и негде. Это в Трудном Мире есть тысячи способов получить удовольствие. А вдобавок к ним – тысячи ограничений, из-за которых удовольствию нельзя предаваться бесконечно. Вы обязаны строго дозировать каждое ваше наслаждение, иначе оно становится гибельным; впрочем, это относится и к мучительным переживаниям. Поэтому, выражая свои чувства вследствие экстаза либо ненависти, человек тем самым открывает ограничительный клапан, оберегающий его материальную оболочку от переизбытка накапливающейся в ней вредоносной энергии. Пение и музыка – это всего лишь выплеск эмоций; крики и шум, которым люди сумели со временем придать надлежащую гармонию, что способствует усилению экстаза. Нечто вроде безотходной технологии.
– Неправда! – с жаром возразила сладкоголосая Ленора. – Не спорю, для вас, может быть, так оно и есть! Но для людей музыка – это голос души. Я с пяти лет занимаюсь пением и, поверьте, понимаю в этом больше, чем вы. Вы создали тысячи Вселенных, но не сумели придумать ни одной песни! Вершина огромной горы, которую вы покорили, – каменистая пустошь, где можно только греться на солнце, и все! В этом вы разбираетесь хорошо, а в музыке – полные профаны! У вас неправильный мир, и однажды вы это поймете!
– Можешь считать как угодно, Елена, – пожал плечами адаптер. – Только вряд ли от этого что-то изменится и в будущем мы запоем, нежась в наших бассейнах. Чемпионам не нужен такой ограничительный клапан, ибо бессмертным неведомы пресыщение наслаждениями или избыток гнева. В отличие от вас для нас – адептов единственного вида удовольствий – эти эмоции неразрывно связаны: чем сильнее одна, тем слабее другая и наоборот.
– Значит, этот крендель взвился потому, что мы ему всего-навсего перекрыли Свет? – спросил Паша, кивнув в сторону, куда умчался посредник.
– Пока нет, но наше присутствие здесь, по мнению Чича, грозит перекрыть Свет не только ему, но и всем чемпионам, – ответил Рип. – Есть от чего разозлиться, разве не так?..

Наш разговор прервал снисходительный смех. Поначалу я решил, что смех этот вырвался разом из четырех тысяч блюстительских глоток, – настолько громко он прозвучал. Но нет, рты гвардейцев по-прежнему оставались закрытыми, а лица – бесстрастными. Голос же доносился не снизу, а отовсюду. Такое впечатление, что вокруг нас были развешаны скрытые динамики огромной мощности, посредством которых и транслировался этот раскатистый смех. Вот только любопытно, где при этом находилась студия, откуда шла трансляция, и кто сидел у микрофона: Пуп или всего лишь очередной его посредник. Сам ведущий радиошоу продолжал посмеиваться и не торопился представляться.
Впрочем, адаптер узнал его и без представления.
– Держатель! – сообщил нам Рип, понизив голос почти до шепота. – Он нас видит и слышит! Не вздумайте грубить или задавать вопросы без разрешения!
Мог и не предупреждать. Узнав, кто почтил нас своим незримым присутствием, мы вмиг присмирели и прикусили языки, а прапорщик, повинуясь армейской привычке, оправил китель и ремень, словно предстал перед старшим по званию.
Предупредив нас, Рип тоже замер в покорной позе: виновато потупил голову и скрестил руки перед собой, будто встал у гроба родственника. Безликий горбун вел себя сейчас как обычный человек, веривший в то, что повинную голову меч не сечет.
Поведение адаптера, однако, укрепило мои надежды. Коли Рип рассчитывал, что Держатель проявит к нему милосердие, значит, за Пупом водилась такая слабость и нам требовалось усиленно на нее давить. Возможно, даже унижаться, но я почему-то был уверен, что до этого не дойдет. Не могло быть так, чтобы всесильному повелителю, восседающему на троне чуть ли не с начала времен, нравилось, когда перед ним унижаются. На первых порах – еще вполне простительно: опьянение безграничной властью, становление личности и все такое… Но только не по прошествии чудовищной пропасти лет – срок, за который даже Калигула перевоспитался бы в Соломона.
Вскоре смех прекратился, и невидимый Пуп наконец-то с нами заговорил. Голос его источал прямо-таки вселенское умиротворение. Держатель не выказал даже намека на гнев, хотя его доверенное лицо – Чич – наверняка живописал наши подвиги во всей красе. Я посчитал такое начало беседы добрым предзнаменованием, а прав я был или нет, предстояло выяснить…
– Знаешь, Рип, а ведь я тебя ждал, – признался Пуп вместо приветствия. Я невольно подумал, что за все это время мы не выяснили, принято у чемпионов здороваться или нет, лишь потому, что ни у кого из них не было повода желать нам здоровья. – Возможно, ты мне не веришь, но это действительно так. Адаптер, который столько времени проработал в Трудном Мире, не мог отправиться на Катапультирование, как обычный преступник. Ты научился бороться за выживание, как было принято у твоих подопечных шатунов, а мне ли не знать, насколько крепкой может стать эта привычка… Не скажу, что я рад тебя видеть. Но я рад, что ты оправдал мои надежды, пусть даже не очень приятные. Вот и сейчас я опять убедился, насколько ты сроднился с Трудным Миром. По просьбе посредника Чича я отрядил для поимки Шатуна, Несущего Свет, десять батальонов блюстителей и решил пронаблюдать, какой эффект это на вас произведет. И что я вижу? Ты и пришедшие с тобой шатуны смотрите на мою армию и говорите… о музыке! Это невероятно! Я думал, что знаю о Трудном Мире все, но его обитатели продолжают меня удивлять! Объясни мне, Рип, почему так происходит, и я клянусь выслушать просьбу, с которой ты сюда пожаловал.
– Полагаю, я могу ответить на твой вопрос, Держатель, – молвил адаптер, не поднимая головы. – Он совсем не сложный. Мы были абсолютно уверены в твоей справедливости и знали, что на самом деле ты не угрожаешь нам, а всего лишь демонстрируешь этим шатунам свое величие. Ведь именно так это было принято в Трудном Мире: мощь властелина кроется в мощи его армии. Разумеется, ты имел все основания верить посреднику Чичу, но, при всем уважении к его мудрости, она и близко не сравнится с твоей, Держатель. Ты наверняка сразу выяснил, что никакого Светозарного Шатуна среди нас нет, а есть лишь шесть шатунов, что хотят вернуть тебе чудом сохраненный ими Концептор. И раз так, стало быть, беспокоиться не о чем. Ты знал об этом, и мы знали, что ты знаешь. Вот потому и говорили о том, что было бы здорово, если бы твои полки маршировали под музыку, как это обычно происходило на Земле. Ну… и немного поспорили насчет того, можно ли сравнить наслаждение, получаемое от музыки Трудного Мира, с наслаждением, которое дарит нам Свет. Вот и все.
«Хитер бобер! – подумал я. – Какой тонкий коктейль замешал: часть правды, две части вымысла и долька лести… Удивительно, как тогда, на суде, отбрехаться не сумел».
– Это хороший ответ, – тем же умиротворенным голосом резюмировал Держатель. – Но, к сожалению, он неполный. Ты поторопился, когда сказал «все»…
Плечи Рипа напряглись. Глядя на него, мы тоже замерли, исполненные нехороших предчувствий. Тон Держателя не позволял определить, даст он адаптеру возможность исправиться или сочтет его ошибку фатальной. Воистину, неисповедимы пути Высшего Разума!
– …Но поскольку мне очень хочется узнать, чем все-таки закончился ваш спор о музыке и Свете, я сделаю вид, что не расслышал твои последние слова, – закончил Пуп. – Итак, я жду. Продолжай.
– Наш спор остался незаконченным, Держатель, – как на духу признался Рип. Начни он сейчас юлить и лгать, повелитель раскусил бы его в один присест. Сомнительно, что Пуп не вник в смысл нашего разговора. Возможно, это было испытание на искренность, нарочито простое, дабы мы расслабились и проморгали подвох. – У нас было слишком мало времени на то, чтобы выявить истину. Но я намеревался до конца отстаивать свою точку зрения: нет в мире ничего прекраснее чистого всепоглощающего Света и никакая, даже самая гармоничная музыка не может дать столько удовольствия, сколько дает нам Источник.
– Это верно, – согласился Пуп. – Я бы сильно удивился, если бы чемпион считал по-другому. Только как объяснить то, что, очутившись в Ядре и добравшись до самого Источника, эти шатуны продолжают упорно настаивать на своем? Почему возник этот спор? Разве, будь очевиден приоритет Света над всеми удовольствиями, шатуны не признали бы это?
– Вероятно, они не признаются из принципа, поскольку испытывают к чемпионам антипатию, – предположил адаптер. – Шатунам Трудного Мира свойственно упрямство, которое они проявляют порой вопреки здравому смыслу. В Проекции, чьим смертным обитателям приходится все время противостоять страданиям и трудностям, без упрямства не выжить. А эти шатуны, замечу, отличаются крайне строптивым нравом и могут упорствовать даже в том случае, когда правота оппонента ни у кого не вызывает сомнений. Позволь, Держатель, поговорить с ними еще немного и объяснить их неправоту. Абсолютно уверен, что сейчас мне это удастся!
Еще бы, он не был в этом уверен! Какими бы принципиальными шатунами мы себя ни считали, затевать с Держателем спор по столь пустяковому поводу глупо. «Жираф большой, ему видней…» И вообще что за странные вопросы задавал Пуп? Не гневался, не учинял дознание, не приказывал вернуть ему Концептор и выходить из цитадели с поднятыми руками… Но, с другой стороны, зачем Держателю все это надо? Он отлично знал, что нам его не одолеть, да и мы шли сюда вовсе не за этим. Поэтому почему бы вместо угроз и насилия действительно не потолковать о прекрасном, уж коли нашлась интересная темя для беседы.
Способность удивляться – вот что утратил Держатель и чего ему сегодня так остро недоставало. Что могло вызвать интерес у создателя тысяч Вселенных, кроме как происходящие в них парадоксы, которые Пуп не сумел предвидеть? Мы являлись для него именно таким парадоксом, а вовсе не преступниками, намеренными покуситься на гармонию Ядра.
Шесть шатунов и чудом избежавший Катапультирования адаптер… Первые вырвались из Проекционного Спектра, проникли в Ядро и добрались аж до Источника – все равно что рыбы, выброшенные на берег, но, вопреки законам природы, не издохшие, а взявшиеся обживаться на суше. Второй «парадокс» ловко уклонился от здешнего правосудия, что само по себе было из ряда вон выходящим событием, и вернулся к своему судье выпрашивать амнистию для себя и компаньонов-шатунов. По сути, нам удалось перехитрить Держателя и удивить его так, как наверняка никто не удивлял Пупа уже очень и очень долго. Я бы сейчас на его месте, пожалуй, тоже начал довольно ерзать на троне, потирать ладони и приговаривать: «Хвала моей невнимательности! Наконец-то за последний миллион лет в этой тоскливой дыре случилось хоть что-то, что я не сумел предусмотреть! Ну чем не праздник?»
– Нет, Рип, не стоит этого делать, – отверг Держатель предложение адаптера провести с нами разъяснительную работу. – Твои спутники побоятся вызвать мой гнев и потому легко отрекутся от своих слов. Пусть шатуны остаются при своем мнении, тем более что оно основано не на поверхностных впечатлениях… Музыка! Что тебе вообще известно о ней, Рип?
– Музыка и прочие виды искусств, что существовали в Трудном Мире, относились к стихийно возникшим видам условностей, – прилежно, как школьник, взялся отвечать горбун. – Всему виной стремление к Совершенной Гармонии, которое сохранилось в шатунах после того, как их сознание было полностью адаптировано к условиям Проекции. Ее обитатели противопоставили музыку звуковому шуму, в котором человек слышал разрушительную Дисгармонию.
– Правильно, – с учительской снисходительностью похвалил Пуп адаптера. – Как видишь, я не изобретал для шатунов музыку. Они сами породили ее и, значит, имеют право любить свое детище больше Света. Даже тогда, когда в полной мере осознали его значение для всего сущего. В данный момент мой разум настроен на принесенный вами Концептор, и я, как и вы, способен воспринимать Ядро в реалиях Трудного Мира. Мне уже доводилось наблюдать Ось и Источник в таком виде. Это произошло накануне того, как ваша Вселенная заняла свое место в Проекционном Спектре. С тех пор, по меркам человечества, прошло около полумиллиона лет, и вот я снова гляжу на Источник через призму вашего Концептора. И вижу, что за это время совершенно ничего не изменилось. Однако так кажется лишь на первый взгляд. В действительности, разумеется, изменилось очень многое. Понимаете, о чем я?
– Т-теперь вы знаете, что в п-придуманном вами мире может с-существовать музыка и д-другие классные в-вещи, которые уже п-придумали мы, – заикаясь от волнения и обмирая от страха, но тем не менее с гордостью отозвался Тумаков. Он был первый из нас, кто осмелился заговорить с Держателем, и чувствовал значимость момента. Паша никоим образом не нарушал предупреждение Рипа не открывать рот без разрешения. Вопрос Держателя был адресован ко всем, а значит, отвечать мог любой из нас. Чем и воспользовался самый расторопный член нашей команды.
– Очень точное замечание, Павел, – ответствовал ему глас всезнающего Пупа. Не было ничего удивительного в том, что он назвал Тумакова по имени – наверняка Держатель уже прочел наши подноготные, что хранились в неисчерпаемых анналах Концептора. – И я знаю, что среди вас есть человек, который имеет к музыке самое непосредственное отношение.
Все взоры невольно устремились на Леночку, поэтому, если вдруг Пуп еще не выяснил имени нужного ему человека, мы только что выдали его с головой. Что, впрочем, и без нашего участия скоро стало бы явью. Веснушкина в ответ на наше внимание часто-часто заморгала и прикусила губку. Бездонные голубые глаза девушки испуганно посматривали то на нас, то на небо, словно всевидящий повелитель Вселенной обвинил Леночку в чем-то непотребном.
– И что вы хотите этим сказать? – дерзко осведомился у Держателя Тумаков. Он немного ошалел от похвалы в свой адрес и решил, что может отстаивать перед Пупом интересы подруги. Инициатива Паши была похвальна, но кое-кто из нас ее не одобрил. Рип обернулся и направил на Свинга черный провал своего лица – явно предостерегал юношу от необдуманных действий. Прапорщик с теми же целями громко и выразительно кашлянул, а Банкирша пихнула Тумакова локтем в бок: дескать, не зарывайтесь, юноша. Я и дядя Пантелей промолчали, но я придерживался мнения Рипа, Агаты и Хриплого и тоже считал, что с хозяином Источника надо разговаривать почтительно.
– Раз ты, Павел, такой догадливый, то почему бы тебе самому не ответить, что мне хотелось бы от вас получить, – усмехнулся Пуп. К счастью, он не обратил внимания на Пашину дерзость, чем, похоже, слегка удивил адаптера, не понаслышке знакомого с крутым нравом Держателя.
Неизвестно, что ответил бы на это Свинг, только оберегаемая им подруга решительно сняла с плеча руку своего рыцаря, шагнула почти на край площадки и, задрав голову, громко обратилась к небу:
– К чему все эти игры в загадки, Держатель? Если вы желаете, чтобы я для вас спела, могли бы просто попросить. Мне это совсем не трудно.
– Что ж, похвально, – изрек Пуп. – Пой, храбрый шатун, раз вызвался. Но учти: если я в тебе разочаруюсь, наш разговор на этом может закончиться. Ваш друг Рип отлично знает, что бывает с теми, кто меня разочаровывает.
Я глянул на нахмурившиеся физиономии товарищей и догадался, что сейчас наши мысли схожи. Даже Паша – ярый поклонник певицы Леноры – и тот был не в восторге от ее инициативы. Речь шла вовсе не о сомнительных достоинствах современной молодежной субкультуры, ярким представителем которой являлась госпожа Фрюлинг, и не о том, имеет ли она право выступать от имени всего многовекового музыкального наследия Земли. Увы, но Пласидо Доминго и Монтсеррат Кабалье не ехали на нашем поезде, и больше никому из нас, кроме Леночки, нельзя было поручить эту нелегкую задачу.
Сомнения заключались в другом: целесообразно ли вообще выставлять на суд повелителя Вселенной песни о беготне по лужам в поисках утраченной мечты, отвергнутых друг другом мальчиках и девочках, непонимании их взрослыми и прочих животрепещущих юношеских проблемах, на коих базировался весь репертуар Леноры? А вдруг реакция Держателя на ее выступление окажется такой же, какой была реакция Чича на пропетый ему намедни куплет знаменитого Леночкиного хита? И если негативное восприятие посредником земной поп-культуры сыграло нам на руку, то на сей раз Веснушкиной следовало выходить на сцену лишь с твердым намерением сорвать аплодисменты. Леночка, а вместе с ней и мы клали наши головы в пасть льву, и только от его настроения зависело, вытащим ли мы их обратно.
Однако Веснушкина была полна решимости выступить перед самым привередливым слушателем во Вселенной. Это, несомненно, делало Леночке честь как профессионалу, но, к сожалению, одной ее решимости сегодня было мало. Девушке предстояло продемонстрировать не только все свои таланты, которые, я не сомневался, у нее имелись, но и то, чем обладала далеко не каждая певица подобного жанра, тем паче юная. А именно – искренность чувств, которая при должном старании могла бы скрасить все недостатки исполнительского мастерства. Осознавала ли провинциальная певичка Ленора Фрюлинг, что от нее требуется? Нам очень хотелось надеяться, что да, ибо в противном случае ей вообще не следовало соглашаться на это испытание…

Есть мнение, что истинный служитель искусства должен всегда оставаться голодным, поскольку лишь тогда он будет творить с полной отдачей. Оспаривать это умозаключение я не берусь, лишь хочу заметить, что голод является не единственным фактором, способным стимулировать самосовершенствование человека на поприще служенья муз. Порой висящий над головой творца дамоклов меч справляется с этой задачей куда эффективнее и толкает на такие грандиозные свершения, какие в обычной жизни кажутся чем-то недостижимым.
До сего момента мне было известно о белокурой звездочке краевого масштаба Леноре Фрюлинг так же немного, как и об остальных товарищах по несчастью. Поначалу в таком тесном знакомстве отсутствовала необходимость, а затем, когда выяснилось, во что нас угораздило вляпаться, любой разговор о прошлой жизни начал причинять лишь боль. Поэтому, если нам выпадала свободная минутка, мы говорили исключительно о настоящем и будущем, стараясь не касаться болезненных воспоминаний об утраченном мире.
С тех пор, как я впервые упомянул о Леноре Фрюлинг, мое мнение о ней как о певице и человеке в целом оставалось неизменным. Леночка не являлась пустоголовой болтушкой, как почему-то принято думать о блондинках, но я никогда ее таковой и не считал. Девушка добилась в жизни определенного успеха, и этим было все сказано. Конечно, выше сегодняшнего уровня ей было уже вряд ли подняться – слишком много таких, как Ленора, осаждало современный музыкальный олимп. Но на родине Веснушкина ходила королевой, а ими, как известно, становятся не за одни красивые глаза.
Однако при всех достоинствах Леночки я все равно посматривал на нее со снисхождением. Сколько подобных ей звездочек блеснуло на эстрадном небосклоне и погасло, канув в безвестности. Их имена быстро забывались, а наиболее яркие песни спустя много лет перепевались в другой обработке новыми звездами, и то в лучшем случае. Скорее всего, певицу Веснушкину ожидала та же судьба, при условии, что в ближайшие два-три года ей не подвернулся бы под руку влиятельный продюсер, готовый «раскручивать» Ленору Фрюлинг на более высоком уровне. Каковы у нее были шансы на удачу, я не знал. Но тот факт, что за годы певческой карьеры Веснушкина не прошла отборочные туры ни на один из престижных музыкальных конкурсов, рисовал перед Леночкой не слишком радужные перспективы.
Шанс увидеть в рядах своих поклонников Глеба Свекольникова у Леноры был, пожалуй, еще меньший, чем шанс прорваться на большую сцену. Этого не случилось и сегодня. Но, по крайней мере, Леночка заставила меня изменить свое мнение о ней как о певице в лучшую сторону. Это могло бы считаться для девушки весьма крупным творческим достижением, жаль только, не дающим ей никакой практической пользы.
Я не стал, как Тумаков, выражать громкое восхищение пением Веснушкиной, но про себя отметил, что оно, безусловно, заслуживало бурных и продолжительных оваций. Ни одно наше опасение не подтвердилось. Леночка не хуже нас осознавала, что ее коронные хиты наподобие «Леша, Леша, ты хороший…» сейчас не прокатят – не та аудитория. К счастью, в багаже у певицы, помимо сочинений ее штатных «хитмейкеров», имелось и кое-что из разряда эстрадной классики, с которой было не стыдно появляться не только на музыкальных конкурсах, но и перед повелителем Вселенной. Леночке оставалось лишь собраться с духом и преподнести Держателю свой дар так, как и пристало преподносить правителям сокровища исчезнувших цивилизаций.
Надо сказать, что планка, которую Веснушкина поставила для себя на этом испытании, вначале показалась мне слишком завышенной. Я не принадлежу к знатокам мировой эстрады, но выбранная Леночкой для исполнения композиция была мне знакома: «Walking in the air» Говарда Блейка – довольно известная вещь, что за рубежом давно перешла в разряд традиционных рождественских песен и была перепета многими исполнителями. Едва я понял, на что замахнулась Веснушкина, то чуть было в отчаянии не стукнул себе по лбу. «Слишком круто, девочка. Не твое. Не вытянешь», – заскрипев зубами, обреченно подумал я. Но не успела сладкоголосая Ленора допеть первый куплет, как я уже корил себя за малодушное неверие. Кому и следовало сейчас впадать в пораженческое настроение, то только не нам. Леночка вытянула и, черт меня подери, пела так, что, находись средь нас сам композитор Блейк, он аплодировал бы ей стоя!
Да, Веснушкиной было трудно – мы видели это, – но она старалась. «Прогулка по воздуху» вряд ли входила в ее обычный репертуар – я не слышал, чтобы Ленора пела эту песню по радио или в записях. Скорее всего, Леночка разучила «Прогулку…» для какого-нибудь конкурса, а может, просто из любви к этой композиции. Но как бы то ни было, исполнялась она Веснушкиной не впервые, и это мог заметить даже неискушенный слушатель. Добиться такой искренности чувств при первом исполнении сумел бы, наверное, лишь высокопрофессиональный певец и уж точно не двадцатилетняя девушка, для которой английский язык не являлся родным.
Я тоже не водил с ним тесной дружбы, но слова песни были не столь замысловаты, чтобы требовать от меня углубленного знания языка Шекспира и Диккенса. Звонкий и наполненный неведомой мне ранее силой голос Леночки пел Держателю и нам о том, как она и ее возлюбленный летают ночью над озаренными Луной земными просторами, любуются проплывающими внизу красотами и получают ни с чем не сравнимое удовольствие. Ни о чем другом в этой незамысловатой песне не пелось. Придать ей изысканную огранку и обратить в сверкающий бриллиант мог только исполнитель, способный выразить пением всю прелесть свободного полета и заставить слушателя поверить, что он тоже умеет летать.
И Леночка справилась с этой задачей. Я не отправился в ночное небо вслед за Веснушкиной только потому, что к моим ногам была прикована тяжелая гиря врожденного скептицизма. Уже в раннем детском возрасте я упорно отрицал существование Деда Мороза, крылатых фей и прочих сказочных персонажей, так что заставить меня поверить в иллюзию крайне трудно. Но, признаюсь, Веснушкиной это почти удалось.
Многие мои сегодняшние товарищи успели удивить меня скрытыми в них талантами и человеческими качествами, каких в обычной жизни я бы за этими людьми даже не заподозрил. Но Веснушкина – это особый случай. Леночка не просто пела нам песню – она сама являлась песней, вся красота которой открывалась только терпеливому слушателю. Полагаю, Паша Тумаков осознавал, каким богатством ему посчастливилось завладеть…

Исполнение короткой «Прогулки по воздуху» без музыкального сопровождения заняло у Веснушкиной не больше двух минут. Допев последний куплет, Леночка потупила взор и отступила на шаг назад. Из глаз ее бежали слезы, но других признаков тревоги девушка не проявляла. Наоборот, сейчас она выглядела куда увереннее, чем за все время нашего безумного путешествия по Ядру. Очевидно, вместе с песней Веснушкина выплеснула из себя все терзающие ее волнения и наконец-то смогла успокоиться. Насчет реакции Держателя она, похоже, не переживала. Если артист сумел выложиться перед публикой по полной, он в любом случае будет чувствовать себя победителем, что бы ни сказали ему по этому поводу критики. Талант – он либо есть, либо нет, и чтобы отрицать его наличие у Леночки, надо было страдать глухотой на оба уха.
– Молодчина, Веснушкина! Вот это я понимаю: искусство! Большой театр! Ла Скала! Ковент, мать его, Гарден! – воскликнул прапорщик и захлопал в ладоши. Мы его охотно поддержали, а особенно Тумаков, зааплодировавший так, что я начал беспокоиться, как бы он, войдя в раж, не переломал себе пальцы. И хоть каждый из нас старался вовсю, все равно это были не те аплодисменты, которых заслуживала Леночка. Но дождаться таковых от блюстителей было, естественно, нельзя, а Рип нашу компанию не поддерживал принципиально. Впрочем, его выжидательная позиция выглядела предсказуемо. Держатель еще не вынес вердикт, и адаптер не хотел давать преждевременных оценок, что могли ненароком разойтись с мнением Пупа.
– Спасибо, – шмыгнув носом, поблагодарила нас Веснушкина и робко улыбнулась сквозь слезы. После чего обратилась к своему разошедшемуся не на шутку кавалеру, который продолжал аплодировать, несмотря на то что мы уже закончили это делать: – Паша, хватит! Утихомирься, прошу тебя!.. Слышишь?
Свинг издал последнее восторженное «Йо-хо-хо!» и угомонился. Я не сомневался, что, если Держатель раскритикует Леночкино пение в пух и прах, Паша наговорит ему такого, от чего даже у Охрипыча уши в трубочку свернутся. А пока, ожидая слова «компетентного жюри», Тумаков заключил подругу в объятья, чему она нисколько не противилась, поскольку как никто из нас нуждалась в поддержке.
Держатель помалкивал. Не иначе, ему нравилось нагнетать на нас напряжение и следить, как мы переживаем эту драматическую паузу. Доводись прежде людям общаться с маявшимися от скуки богами, они – люди – обязательно приравняли бы это общение к таким невыносимым занятиям, как ожидание и погоня. Пуп мог бы томить нас своим молчанием не одно тысячелетие, а затем ляпнуть что-нибудь типа: «А, ерунда, слыхали и получше!» Что поделать, таков он, специфический юмор бессмертных созданий.
К счастью, на сей раз обошлось без шуток, и, поиграв минуту в молчанку, Держатель все-таки заговорил:
– Очень необычно. Я уже пытался гармонизировать звуки в ряде Проекций, созданных мной после Трудного Мира. Но ваши эксперименты в этом плане оказались продуктивнее моих. Очевидно, вы просто тоньше чувствуете звуковые нюансы, поскольку звук – неотъемлемая часть вашей природы и отнюдь не первостепенная – в нашей. Думаю, теперь я могу разрешить ваш спор с Рипом. Скажу так: полученное мной наслаждение от музыки никогда не сравнится с наслаждением, которое дарит нам Свет, но в любом случае ваша музыка оказалась лучше, чем я ожидал… Прогулка по воздуху… Помнится, этому умению я вас точно не учил. Что ж, если вам и впрямь не терпится избавиться от этой условности, могу ее отменить. Но только временно – в качестве маленькой награды за то, что я в вас не разочаровался. Вы заслужили шанс высказать мне просьбу, с которой сюда пожаловали. Наш разговор продолжится в Оси. Моя армия отведет вас к месту нашей встречи. Следуйте строго за ней и не разбредайтесь. Пока на этом все.
После этих слов Пупа полки блюстителей синхронно повернулись кругом, продемонстрировав нам четыре тысячи лысых затылков, затем опять перестроились в походную колонну и тем же бодрым маршем двинули в обратном направлении.
– Что Держатель имел в виду под отменой условности? – спросил я Рипа.
– Именно то, о чем пела ему Елена, – ответил тот. – Мечтали о прогулке по воздуху? Ну так извольте, – он сделал приглашающий жест в сторону окна. – Санкция получена, вот воздух – гуляйте, пока разрешено!
– Кончай паясничать, мужик! – окрысился Хриплый. – Мы с тебя еще спросим за то, что ты нашу Леночку под удар подставил, поэтому лучше не нервируй меня! Быстро говори, чего надо делать, а не то сейчас первый воздух на твердость опробуешь!
– Вот недогадливые! И за что мне такое наказание? Будто других мало! – всплеснул руками адаптер и подошел к краю площадки. – Что тут непонятного? Дали добро гулять по воздуху, значит, вперед и с песней!
– Опять с песней?! – испуганно вздрогнула Веснушкина и еще крепче прижалась к Пашиному плечу.
– Издеваешься, черномордый, да? – с недобрым блеском в глазах полюбопытствовал Охрипыч и шагнул к Рипу, видимо решив его припугнуть. Однако горбун не стал дожидаться дальнейших угроз и резво отпрыгнул назад. То есть прямо в оконный проем…
Женщины ахнули, прапорщик ругнулся, а я и дядя Пантелей бросились к окну, желая удостовериться, как выглядят размазанные по камням бессмертные чемпионы. Но Рип и не думал падать к подножию цитадели. Вместо этого адаптер расхаживал перед нами по воздуху так, словно Держатель незаметно приделал на этом уровне лист крепкого прозрачного стекла. Докуда простиралась эта незримая опора, определить не удавалось, но поскольку Рип ощущал себя в воздухе весьма уверенно, следовательно, он знал, где пролегают границы дозволенного.
– Что вылупились? Забыли, кто тут диктует законы? – снисходительно переспросил адаптер, а затем повернулся к Источнику, воздел к нему руки и громко пропел: – We’re walking in the a-a-a-air!..
В сравнении с божественным пением Веснушкиной рулада Рипа прозвучала отвратительным бараньим блеяньем. И впрямь, откуда чемпионам понять земную музыку, если уши у них поголовно были оттоптаны медведями? А еще величают себя адептами Совершенной Гармонии! Какое там! Жалкие, бездарные создания, которые и двух нот связать не могут!
– Пошевеливайтесь! – поторопил нас Рип. – Армия удаляется, а мы еще здесь! Не забыли, за кем нам нужно идти?.. Ну же, смелее!
У нас не оставалось иного выбора, как понадеяться, что это не розыгрыш, и последовать за компаньоном.
– Представьте, что там – стекло, и просто идите за мной, – дал я товарищам дельный совет, который только что пришел мне на ум, после чего резко выдохнул и выпрыгнул наружу.
Воздух не разверзся подо мной, хотя, произойди такое, я бы даже обрадовался. Вернее, шмякнулся бы на камни, будучи уверенным, что со старой доброй гравитацией все в порядке и нам не придется в очередной раз заигрывать с привычными физическими законами. Но нет, все, о чем говорили нам Пуп и Рип, являлось истиной. Разве что ощущения были немного не те, к каким я готовился.
Под ногами оказалось вовсе не стекло, а что-то, похожее на упругую прозрачную резину. Ходить по ней было непривычно, но в целом удобно. Поначалу я зашатался и инстинктивно расставил руки в стороны, словно канатоходец. Но вскоре вестибулярный аппарат приноровился к изменившимся условиям, и я довольно уверенно зашагал по слою затвердевшего воздуха.
Глядя на меня, товарищи один за другим покинули «каланчу» и тоже, так сказать, выбрались на воздух. Последним сошел с каменной тверди дядя Пантелей, чье мышление было наиболее консервативным и потому долго приспосабливалось к реальности происходящего. Быстрее всех освоился Паша. Очутившись вне цитадели, он совершил несколько тренировочных подскоков, после чего, довольный результатом, выразил это лаконичным «Класс!». У Веснушкиной от непривычки закружилась голова и подкосились коленки, и если бы не прапорщик (неизменный кавалер Леночки в этот момент предавался экспериментам), девушка непременно отбила бы свою очаровательную попку об окаменелый воздух. Агата с равнодушным видом ковырнула кроссовкой невидимую опору, хмыкнула и сразу же охладела к исследованиям. Подобно мне, Банкирша давно перестала удивляться чудесам и относилась к ним как к экзотическим фруктам, растущим в южных странах прямо на улицах. То есть считала ниже своего достоинства проявлять по этому поводу нездоровый интерес и служить посмешищем для аборигенов.
И мы направились вслед уходящей армии, шагая по воздуху, «аки посуху». Полки блюстителей маршировали под нами размеренным живым потоком, который двигался в сторону той самой «вавилонской башни», чьи стены окружали Ось с Источником на верхушке.
Паша и Леночка шли впереди меня и держались за руки – прямо-таки иллюстрация для прозвучавшей недавно песни; разве что экстравагантный облик зеленовласого студента-неформала не вписывался в сложившийся у меня песенный образ парящего в небе влюбленного. Я смотрел на молодежь и думал о том, что ждет нас впереди. Мы относительно благополучно добрались до Держателя, и он, покобенившись для проформы, согласился выслушать наши требования. То, что Пуп не кипел от гнева, как судьи в Юдоли и посредник Чич, дарило надежду на лучшее. Но чересчур обольщаться на сей счет все равно не следовало. Чтобы диктовать условия существу, способному на завтрак уничтожить Вселенную, а к ужину создать вместо нее новую, надо было обладать таким же могуществом, как оно. Все наши преимущества, какие прежде давал нам Концептор, в Оси сошли на нет. Теперь мы целиком и полностью зависели от воли Держателя, что лично у меня вызывало неуверенность и страх.
Повелитель Вселенной посадил себе на ладонь несколько букашек и наблюдал, как забавно они ползают, подгоняемые пальцем в нужном направлении. Долго ли будет забавляться «энтомолог», глядя на наше жалкое копошение? И куда он денет нас потом: раздавит, швырнет в мусорное ведро или пересадит туда, откуда мы приползли, – на сочную травку Трудного Мира? Каждый из трех вариантов был одинаково возможен. Но с учетом того, что выгодным для нас являлся только один, получалась не слишком радостная арифметика…

Глава 13

С тех пор как я впервые увидел чертоги Держателя, мне не давал покоя один вопрос. Зачем, недоумевал я, Пуп возвел себе такие хоромы, если он не нуждался ни в советниках, ни в слугах, ни в богатстве, а развлекался обычным чемпионским способом – купаясь в живительной энергии Света. Почему же тогда Концептор представил нам убежище своего создателя в таком облике? Пусть даже часть титанических чертогов занимали казармы блюстителей, а часть – апартаменты адаптеров, все равно в здании оставалось еще столько неиспользованной площади, что на ней можно было разместить маленькое государство вроде Андорры. Причем, со слов Рипа, во дворце Пупа не имелось ни одной купальни, так как Держатель предпочитал «плескаться» непосредственно в Источнике.
Не то чтобы разгадка этой тайны являлась для меня существенно важной, но когда мы подошли вплотную к «вавилонской башне», я впал в легкое возбуждение от предстоящей экскурсии в обитель самого крутого из известных мне небожителей.
Весь путь до цели – а это было весьма приличное расстояние – мы проделали по воздуху, четко следуя за блюстительской армией. Вблизи чертоги выглядели и вовсе устрашающе. Стены циклопического сооружения вздымались ввысь примерно километровыми уступами, коих – спасибо прозрачному небу – я насчитал восемь. Незримая дорога, что началась от окна «каланчи», все время шла на подъем и вывела нас аккурат на второй башенный ярус. Полки гвардейцев к тому времени уже напоминали нам марширующий блошиный цирк: маленькие квадратики, на которые, казалось, только дунь, и они разлетятся во все стороны, будто почтовые марки. Даже не верилось, что внизу двигалась та же самая армия, что не так давно повергла нас в трепет своей мощью.
Едва мы покинули убежище, как жизнь в чертогах сразу замерла. Светопланеры, что раньше постоянно сновали по воздуху, теперь исчезли. Вероятно, посредники и адаптеры получили общий приказ во избежание эксцессов загнать всю технику на стоянки и самим скрыться с глаз долой. Лишь двигающееся внизу войско не позволяло думать, что мы прогуливаемся по мертвому королевству, да сияние Источника придавало окружающему миру более-менее жизнерадостный вид.
Блюстители вошли внутрь чертогов через ворота на первом ярусе, мы – через такие же, только на втором. Дальше мы уже не имели возможности следовать за проводниками, но блуждать по дворцу в поисках хозяина нам не пришлось. Сразу от ворот начинался высоченный сводчатый тоннель, противоположный край которого, судя по видимому вдали светлому пятнышку, выходил во внутренний двор, где располагалась Ось. Заблудиться на таком прямолинейном маршруте было невозможно, и мы, отринув сомнения, подались на свет в конце тоннеля.
Иного освещения здесь не было, но нам оно и не требовалось. Пол был ровный и чистый, как гоночный трек. Правда, существовала опасность угодить в скрытую яму или иную ловушку, но тут уже приходилось идти на риск и довериться хозяину этих негостеприимных стен. Хотя опыт общения с чемпионами учил, что доверие к ним – штука еще более коварная, чем зыбучий песок.
– Глеб! – внезапно окликнул меня Рип, идущий всю дорогу во главе группы. Мы прошли примерно половину тоннеля, и я решил было, что адаптер наткнулся на какое-нибудь препятствие. Но горбун как шел, так и продолжал шагать в прежнем темпе.
– Чего тебе? – отозвался я, обогнав молодежь и поравнявшись с адаптером.
– Здесь и впрямь темно или мне это только кажется? – вполголоса осведомился Рип.
– Ну, не то чтобы темно, – ответил я, гадая, почему компаньон завел этот странный разговор именно со мной. – Скорее, сумрак. Ты что, не видишь, куда идти? Вон же свет!
– Да нет, вижу и свет, и сумрак. И раз вы тоже это видите, значит, все в порядке. Просто хотел удостовериться, что зрение меня не подводит и мы сейчас там, где должны находиться… А теперь слушай внимательно. Буду краток и говорю только один раз, поэтому на вопросы у тебя времени практически нет. Этот тоннель – местная система безопасности. Через него проходят все, кому Пуп назначил аудиенцию. Отсутствие Света ослабляет светолюбивых чемпионов, и если через тоннель вдруг прорвется враг, блюстителям будет проще его повязать. Однако оборотная сторона темноты такова, что в ней Держатель не может нас подслушать. Поэтому запоминай мои последние инструкции. Забери у Агаты Концептор и держи его при себе. Может случиться так, что все окончится для нас очень плохо. Как только я пойму, что грядут неприятности, тут же отдам тебе приказ. Какой именно, будет зависеть от ситуации. Но что бы ты от меня ни услыхал, действуй четко и без промедления. От твоей расторопности зависит, сумеем мы довести дело до конца или прямо отсюда отправимся на Бессрочное Гашение. Ты меня понял?
– Постой-постой, – замешкался я. – Понять-то понял, но ты хоть приблизительно намекни, что мне придется делать!
– Не останавливайся, Глеб! – подстегнул меня адаптер и указал на Свет, который с каждым шагом сиял все ярче и ярче. – Блюстители могут решить, что мы замышляем недоброе, и схватить нас прямо на выходе!.. Что прикажу, то и сделаешь! Главное, быстро и не раздумывая, а иначе мы не выкрутимся… Все, молчок! Дальше болтать опасно – засекут!
– Чтоб ты сдох! – процедил я абсурдное, в общем-то, для бессмертного проклятье и сбавил шаг, дожидаясь, пока меня нагонит Агата. Группа успела растянуться на полсотни шагов, но Банкирша шла до этого рядом со мной, и потому мне не пришлось ее долго ждать.
– В чем дело? – полюбопытствовала она, когда я попросил передать мне коробку с Концептором. – Что-то случилось?
– Не спрашивай, – буркнул я. – Просто отдай и все. Извини, так надо.
Агата не стала спорить, лишь пожала плечами и вернула армиллу, которую оберегала с того момента, как мы покинули Карантинную Зону.
– У Рипа нехорошие предчувствия, – шепотом добавил я, чтобы Банкирша вдруг не подумала, что ей перестали доверять. – Говорит, надо быть начеку. Не исключена заваруха, так что держи ухо востро и в случае чего… – Я осекся, поскольку понятия не имел, что за опасность нам грозит и какие придется принимать меры предосторожности. Потом закончил: – В общем, не лезь на рожон и присмотри за остальными. Только никому ничего не говори – вероятно, нас уже подслушивают.
Банкирша несильно стиснула мне локоть: дескать, все ясно, можешь не продолжать. Я ответил ей тем же, что означало «спасибо, я знал, что на тебя можно положиться». Не сказать, что меня обнадежила поддержка подруги, но все равно, приятно, когда малознакомый человек понимает тебя с полуслова. Было бы замечательно, если бы из наших отношений с Агатой получилось нечто большее, чем кратковременное сближение на время экстремальных обстоятельств.
Но не думать, не думать об отвлеченном!.. Ублюдок Рип! Хотелось бы выяснить, что у тебя на уме, прежде чем бросаться сломя голову выполнять твои приказы. Какую игру ты затеял? И почему только сейчас сообщил о том, что у тебя есть план на случай провала переговоров с Держателем?..
К тому же адаптер проинформировал не всех нас, а одного меня. И чем я заслужил такую честь? Если рассуждать трезво, то на роль расторопного исполнителя куда лучше подошел бы прапорщик. Ну а я, к примеру, мог бы его прикрывать…
Впрочем, что толку беспокоиться о лопнувшей резинке на трусах, когда ты уже прыгнул с вышки в бассейн. Время сомнений миновало, да и кому, кроме Рипа, мы еще можем довериться на этих переговорах. Это только в шахматах пересекшая игровое поле пешка могла превратиться в ферзя. К нам – шатунам, добравшимся до Источника, – это правило не относилось. Мы как были, так и остались пешками в руках здешних хозяев и потому целиком и полностью зависели от них. Скверная и, к сожалению, безнадежная ситуация…

Остаток пути мы прошли, обмениваясь лишь безобидными фразами, в коих Держатель при всем желании не обнаружил бы намека на злой умысел. В основном подбадривали друг друга и только. Загадывать на будущее было не резон, ибо ничего нового к нашим надеждам пока не прибавилось. А у меня после разговора с Рипом и вовсе со сладкого пирога по имени «Светлая Надежда» будто слизали весь крем. И вот теперь я смотрел на облизанную лепешку и гадал, что с ней делать: съедать или, дабы не расстраиваться, выбросить и поскорее забыть об усилиях, затраченных на ее выпечку.
Тоннель, под сводами которого мог свободно проплыть даже «Титаник», длился примерно два километра и закончился, как и предполагалось, во внутреннем дворе комплекса. Хотя определение «двор» не соответствовало огромному парку, разбитому вокруг Оси. А она вблизи походила уже не на иглу, а на колоссальную цилиндрическую стелу диаметром в полторы сотни метров. Вершина стелы вздымалась над последним ярусом башни где-то на четверть от ее высоты (это мы определили еще на «каланче» – стоя у основания высотной конструкции, нельзя было провести такие точные расчеты).
Только теперь стало понятно, что строение, окрещенное мной «вавилонской башней», в действительности представляет собой защитный периметр – титаническую стену, возведенную Пупом, чья паранойя достигла воистину вселенского размаха. Выйдя из тоннеля, мы словно очутились на круглой арене с высокими отвесными трибунами. Сходство с амфитеатром лишь усилилось, когда я задрал голову и обнаружил, что трибуны отнюдь не пустуют, а насколько мог охватить взор, заполнены зрителями.
В их роли выступали блюстители. Они рассредоточились по внутренней поверхности стены в специальных одиночных нишах, словно статуэтки святых в католическом храме. Ниши располагались довольно-таки плотно по отношению друг к другу, усеивая стену от верха до низа, и если гвардейцы охраняли таким образом весь периметр… Я ошарашенно присвистнул: количество потенциальных противников не поддавалось исчислению. Их могло быть и пара сотен тысяч, и больше миллиона – нельзя было доверять глазомеру при оценке столь грандиозного оборонного сооружения. Блюстители застыли на своих постах в одинаковых позах, видимо, ожидая команды наброситься на непрошеных гостей и растерзать их в клочья.
Бесчисленная орда гигантов с пудовыми кулаками могла в считаные мгновения разнести в пух и прах даже танковую бригаду, не говоря о пехотной дивизии. Я прикинул соотношение наших и блюстительских сил и ощутил себя мышкой, угодившей в выключенную промышленную мясорубку. Стоило Держателю нажать кнопку, и не успеем мы пикнуть, как от нас мокрого места не останется. Рип отказался посвящать меня в свои планы, но какую бы стратегию он ни разработал, я уже сейчас мог твердо заявить, что она обречена на провал. При таком преимуществе врага глупо уповать не только на победу, но и на достойный проигрыш. Это будет не бой, не бойня и даже не мелкое недоразумение, поскольку недоразумением в Ядре считалось событие типа гибели Вселенной. Неизвестно, на что надеялся адаптер, но мне его надежды казались теперь абсолютно беспочвенными.
Открывшееся нам по выходу из тоннеля зрелище повергло в трепет даже Рипа, что впервые взирал на это место в ракурсе земной реальности. Адаптер, который до этого шагал вперед без остановок, решил-таки ненадолго задержаться и оглядеться. После чего, не сказав ни слова, поманил нас за собой и направился к Оси. Мы последовали за ним, подавленные жуткой атмосферой «арены» и ошеломленные количеством окруживших нас мордоворотов.
Нам было известно, что гвардейцы Пупа – искусственные существа; нечто вроде киборгов, созданных с единственной целью – карать врагов Держателя. По идее, стоявших в нишах блюстителей можно было считать барельефом, что придавал этим унылым стенам более-менее эстетический облик. Мутные немигающие глаза гвардейцев почти не отличались от глаз каменных статуй и смотрели строго перед собой. Однако нам все равно чудилось, что трибуны заполнены живыми людьми, которые, затаив дыхание, наблюдают за каждым нашим шагом и готовятся вот-вот взорваться криками радости или неодобрения.
Все это, конечно, являлось иллюзией. Но какими бы мертвыми ни были взгляды блюстителей, мы находились под постоянным прицелом миллиона пар глаз – ощущение, мягко говоря, скверное. Даже Леночка, которой было не привыкать к публичному вниманию, ежилась и озиралась, не в силах совладать с волнением. Мне же казалось, что взгляды блюстителей, в противовес Источнику, излучали некую негативную энергию, и от нее воздух «арены» был наэлектризован, словно перед грозой. Хотя, скорее всего, волосы у меня на голове шевелились не по этой причине, а из-за банального страха.
По меркам Трудного Мира, парк вокруг Оси выглядел посредственно. Но все равно увидеть здесь кусочек земной природы было равносильно подарку судьбы. Десяток квадратных километров холмов, лужаек и рощиц пересекала самая настоящая речушка, протекающая у подножия стелы. В отличие от царившей в Карантинной Зоне осени, на сей раз Концептор выбрал для нас летнюю «палитру» все так же нашего климатического пояса. Впечатление портило только окружающее парк кольцо гигантских стен, но их, скрепя сердце, можно было посчитать за горы.
Серебристая громада Оси возвышалась на другом берегу речушки. Откуда она вытекала и куда впадала? Очевидно, появлялась из какого-нибудь тоннеля в стене и в таком же тоннеле исчезала. Но назвать речушку бутафорской было нельзя. Ее прозрачные воды выглядели глубокими, а течение – бурным. Благо неподалеку находился бревенчатый мостик без перил. Он будто сошел с пасторальной картинки, какие обожают вешать на кухнях некоторые домохозяйки, и, поскольку путь наш вел на противоположный берег, миновать мостик мы не могли ни в коем случае.
Шли быстро, не отвлекаясь на разговоры и ограничиваясь лишь беглым осмотром скромных парковых красот. Правда, при переправе через речку я задержался и зачерпнул горсть воды – кто знает, доведется ли еще испить ее в этой жизни. Вода оказалась прохладная, но совершенно безвкусная. Это меня несколько разочаровало и опять напомнило, что все увиденное нами в этом путешествии – фикция. Земная реальность закончилась для нас в тот момент, когда подстреленного мной в поезде Рипа вышвырнуло обратно в Ядро и Трудный Мир исчез. Все, что случилось после, было лишь грезами наяву, и только…
Наличие здесь бревенчатого мостика не вызвало у меня особого удивления. А вот притулившаяся к Оси маленькая и тоже срубленная из бревен избушка явилась для всех нас несомненным сюрпризом. Не различимая до этого из-за деревьев, она возникла перед нами настолько неожиданно, что, завидев ее, мы тут же встали как вкопанные.
Помимо блюстителей, в парке нам не встретилось ни одного чемпиона. Из чего следовало, что это место всецело принадлежало лишь одному обитателю Ядра – Держателю. Не высмотрев по пути царских хором и дворцов, я решил было, что Пуп проживает непосредственно в Оси. Но, обнаружив возле нее этот милый шедевр деревянного зодчества, я понял, что, скорее всего, заблуждаюсь. Избушка не была сараем или иной хозяйственной пристройкой. Мы наткнулись именно на жилой домик, пусть тесноватый, но вполне пригодный для проживания одного человека. Чистенькое крылечко, окна с резными наличниками, фигурный конек на двускатной крыше… Так и хотелось подойти к дверям, постучать и сказать: «Эй, кто в теремочке живет, кто в невысоком живет?»
– Стоит терем-теремок, он не низок, не высок, – будто прочтя мои мысли, проговорил дядя Пантелей и полюбопытствовал у Рипа: – Уважаемый, нам сюда?
– Погодите, сейчас выясним, – ответил адаптер и осмотрелся.
Слева от нас протекала речка, справа зеленела рощица, сразу за домиком, впритык к его задней стене, высилась Ось, а вокруг, кроме нашей компании, по-прежнему не было ни души. В мягком травяном ковре виднелась лишь одна тропка – та, которую мы протоптали сюда от мостика. И все-таки избушка не казалась необитаемой. От нее, как и от зловещих стен периметра, тоже исходила незримая энергетика, но уже позитивного свойства. Если стены одним своим видом гнали нас прочь, то теремок, наоборот, притягивал к себе, как жаркий камин – продрогшего на морозе путника.
– Зайдем, – решился наконец Рип, после чего уверенной походкой направился к крыльцу.
– Только не забудь постучаться. Мы хоть и из дремучей глубинки, а все же люди культурные, – напутствовал его прапорщик, видимо запамятовав, что чемпиону, в отличие от нас, все равно не проникнуть без спросу в закрытую дверь.
Однако извещать хозяев о нашем появлении не пришлось. Едва адаптер приблизился к крыльцу, как дверь издала негромкий – прямо-таки по земному душевный – скрип и медленно отворилась. Рип на миг замешкался, а потом обернулся и молча поманил нас за собой внутрь…

Изнутри теремок был куда вместительнее, нежели казался снаружи, что вовсе не являлось обманом зрения. Завались мы гурьбой в ту избушку, какую только что наблюдали перед собой, и в ней непременно стало бы очень тесно. Однако, переступив порог гостеприимно распахнувшейся двери, мы с удивлением обнаружили, что угодили в довольно просторную светлицу без потолка. Она же была и единственной комнатой в доме.
Ее убранство выглядело слишком скромно: деревянное кресло с высокой спинкой в том углу, где по русской традиции было принято вешать образа, и низкие лавки вдоль стен. Зато комната сияла чистотой, а все деревянные поверхности ласкали взор гладкостью шлифовки, настолько идеальной, что никакая дополнительная полировка им уже не требовалась. Половицы, что при таком скоплении топчущего их народа начали бы пружинить и поскрипывать, тем не менее продолжали сохранять непоколебимость, словно пол был сделан из выкрашенного под доски камня. В теремке пахло бодрящим смолистым духом, а дышалось легко и непринужденно. Для полного счастья не хватало только печки-каменки, ушатов с водой да березовых веников, при наличии коих можно было бы устроить здесь шикарную баньку.
Непонятно, что нашло на Концептор и почему он решил выстроить нам именно эти декорации, но лично я такой поворот событий мог только приветствовать. Если приютившей нас симпатичной избушке грозило стать местом нашего прощания с земной реальностью, то место это меня вполне устраивало. Несмотря на скудность убранства, в светлице было как-то по-родному уютно и тепло. Оптимист счел бы подобный финал символичным – этаким укоризненным напоминанием людям об утраченных исторических корнях. А пессимист, не мудрствуя лукаво, решил бы, что угодил в большой сосновый гроб. Который, один черт, в качестве последнего пристанища был для человека куда комфортнее, чем пронизывающий до костей холод и беспросветная темнота настоящего Ядра.
Впрочем, одна деталь все-таки нарушала царившую в светлице гармонию. Небольшие незастекленные окошки впускали внутрь достаточно света, и нужды в дополнительном освещении мы не испытывали. Поэтому сначала я подумал, что темное пятно в углу – всего лишь тень, падающая из окна на деревянное кресло. И только присмотревшись, понял, что это не так.
В кресле находилось не то плотное облачко нерассеивающегося дыма, не то миниатюрная Катапульта, нацеленная на Беспросветную Зону. От этого сгустка мрака веяло холодом и тревогой, и потому, войдя в избушку и обнаружив в ней необъяснимую аномалию, мы в замешательстве остановились у порога. А еще через мгновение выяснилось, что черный сгусток обладал донельзя размытыми очертаниями чемпиона, который расселся в кресле и смотрел на дверь. Вернее, уже не на нее, а на нас.
Можно было подумать, что перед нами сидит обнаженный адаптер, но, насколько мы знали, их земная анатомия являлась все же не такой… мрачной. Кроме лица, все остальные части тела (в смысле те, что не были скрыты под одеждой) у нашего компаньона выглядели вполне натурально: косматые волосы, шея, кисти рук, лодыжки, которые у Рипа из-за чересчур коротких штанов все время торчали на виду… Хозяин теремка был черен не только ликом, но и телом, от макушки до пят. Вместо обычной для чемпиона гривы нечесаных волос этот обитатель Ядра носил на голове нечто, напоминающее издали тягучие брызги гудрона. Сам же призрак являл собой уродливую кляксу, лишь в общих чертах сходную с человеческим контуром. С какого боку на нее ни глянь, клякса постоянно казалась плоской, будто вырезанной из копировальной бумаги. Короче говоря, полная чертовщина даже для здешней экстравагантной реальности.
Не успел я задаться вопросом, а способна ли вообще эта «тень отца Гамлета» разговаривать, как она развеяла мои сомнения, обратившись к нам вполне нормальным человеческим голосом.
– Располагайтесь, – вымолвил хозяин, указав беспалой плоской рукой на лавку у стены. То, что перед нами Держатель, я догадался по голосу. Теперь он звучал гораздо тише, но его интонация осталась прежней: снисходительная и исполненная усталого невозмутимого спокойствия. Для человека такая манера общения была свидетельством хладнокровия, а для параноика Пупа – всем, чем угодно. Держатель был непредсказуем, словно отсыревший патрон, что мог с одинаковым успехом и выстрелить, и дать осечку.
Весьма странная и в какой-то степени даже забавная личность – этот Пуп. Повелевать Вселенной, окружив себя неисчислимой армией и стенами высотой с Гималаи, и при этом исповедовать аскетизм, живя в тесном неблагоустроенном жилище… Впрочем, кому и судить о держательских привычках, то только не человеку. Не стоило забывать о том, что наши представления о жизни небожителей как раз и были навязаны этими самыми небожителями, так что ни о каком непредвзятом мнении тут речи идти не могло.
Мы молча расположились на лавке. Я положил коробку с армиллой на колени, будучи уверенным, что Пуп первым делом конфискует Концептор и только потом выслушает нашу просьбу. Но Держатель оставался в своем жестком кресле, от сидения в котором я уже через месяц нажил бы геморрой, и не спешил возвращать себе чудом уцелевшую собственность.
– Шатун, Несущий Свет! – вымолвил Пуп, когда мы расселись перед ним в рядок, будто стайка птиц на проводе. – Все-таки кое в чем Безумный Гик был прав. Эти шатуны действительно явились в Ядро со своим источником Света и умудрились донести его до меня. Пока вы добирались сюда из чертогов посредника Чича, я исследовал весь ваш путь от внешней границы Карантинной Зоны до Оси и предпринял кое-какие меры предосторожности. Поэтому даже не вздумайте попытаться устроить здесь то, что вы учинили в Юдоли! В противном случае я подыщу вам такое наказание, по сравнению с которым Бессрочное Гашение будет выглядеть приятным отдыхом, а Катапультирование – короткой прогулкой. Итак, Рип, я обещал выслушать тебя, и теперь я весь внимание. Говори, ради чего ты и твои шатуны сотворили в Ядре весь этот хаос.
Несмотря на то что адаптер готовился к этой исторической минуте, он почему-то замешкался с ответом. Возможно, Рип сделал это намеренно, с некой ведомой лишь ему целью, но пауза в начатых переговорах продлилась недолго. Неожиданно для всех инициативу перехватил дядя Пантелей, который во время пути от чертогов Чича до Оси угрюмо помалкивал, отрешившись от нас в своих невеселых мыслях. И теперь Иваныч вдруг резко преобразился, словно очнулся от дремоты. Даже щеки старика порозовели от нахлынувшего на него возбуждения.
– Не сочтите за дерзость, Держатель, но позвольте мне  изложить вам нашу просьбу, – произнес дядя Пантелей, глядя на призрака отнюдь не униженным, а исполненным достоинства взглядом. – Не спорю, ваш адаптер – большой знаток Трудного Мира, но при всей образованности Рипа наша Проекция никогда не была для него родным домом. Поэтому не справедливее ли будет дать слово тому, кто жил в Трудном Мире постоянно, а не наведывался туда время от времени?
Рип вздрогнул: заявление дяди Пантелея явно спутало ему планы и к тому же указывало Держателю на допущенную тем несправедливость. И пусть Иваныч высказался в максимально корректной форме, все равно, по меркам Ядра, его слова звучали весьма дерзко. Но Пуп снова не оскорбился на дерзость шатунов-интервентов. Очевидно, она сходила нам с рук, потому что Держатель воспринимал общение с нами как новую увлекательную игру. И до тех пор, пока эта игра ему не наскучит, мы могли рассчитывать от него на небольшие поблажки.
– Говори, шатун, – дал Пуп добро осмелившемуся выступить от лица человечества Иванычу. – Говори все, что ты хочешь мне сказать. Даже то, что, по-твоему, может навлечь на вас мой гнев. Обещаю, что не разгневаюсь. Я хочу… Нет, я требую, чтобы ты был откровенен со мной до конца. Рип выскажется позже. Если, конечно, ему найдется что добавить к твоим словам.
– Благодарю, Держатель. Постараюсь не отнять у вас слишком много времени, – кивнул дядя Пантелей. Имейся у Пупа лицо, возможно, он улыбнулся бы этой невольной шутке. Чего-чего, а недостатка во времени бессмертный повелитель Вселенной точно не испытывал. – Раз уж вы изучили наш путь по Ядру, значит, вам известно, что все содеянные нами бесчинства являлись вынужденными. Мы сожалеем, что допустили беззаконие, но иначе нам никогда не удалось бы встретиться с вами. А встретиться нам было крайне необходимо. Вы потребовали, чтобы я был откровенен, поэтому хочу заявить со всей ответственностью: считаю, что мы не заслужили быть сосланными в Беспросветную Зону и на Гашение. Как и адаптер Рип. Мы шли к Источнику не только ради себя, но и ради шести миллиардов наших собратьев-людей, которые оказались выброшены в чужую для нас Вселенную. Ведь это именно вы привили нам однажды любовь, дружбу, ответственность за ближнего и другие правильные, на наш взгляд, принципы. Поверьте, Держатель, это для вас, чемпионов, подобные вещи кажутся ограничителями свободы и глупыми условностями. Для нас же, наоборот, жизнь без них теряет всякий смысл. В Трудном Мире у меня остались две дочери, три внучки и два внука, не говоря о прочих родственниках. И теперь у меня сердце кровью обливается, когда я думаю, как же они страдают там, во мраке и холоде. Каждый из моих товарищей переживает сейчас о ком-то из своих родных и близких. И не говорите мне, Держатель, что вы не понимаете нас! Вы  одарили жителей Трудного Мира такими условностями, а значит, обязаны иметь к нам хоть немного сострадания! Глеб Свекольников и адаптер Рип не виноваты в гибели нашей Проекции. Глеб и приблизительно не представлял, каковы могут быть последствия его поступка, а Рип честно исполнял свой долг, но, к несчастью, все же не избежал ошибки. Но в жизни такое может случиться с каждым, и кому, как не вам, Держатель, не знать об этом. Никто из нас не застрахован от ошибок, даже вы. Вы создаете Вселенные и, стало быть, несете ответственность перед теми, кого в них поселяете, разве не так? И сейчас у нас есть шанс все исправить. Какой прок от того, что вы сошлете нас на Гашение или в Беспросветную Зону? Неужели вы так жаждете бессмысленной расправы над шестью осиротевшими шатунами и допустившим просчет адаптером? Давайте лучше поступим по-другому – так, как подобает поступать разумным существам в любой Вселенной: конструктивно и взвешенно. Мы сберегли Концептор и доставили его в Ось, а вы можете вернуть все на свои места: возродить Трудный Мир и отправить нас обратно. Полагаю, для чемпиона, который сотворил тысячи миров, это вполне посильная задача. Вот, пожалуй, и все, что я хотел вам сказать, Держатель. Простите, если мои слова вас не убедили – просто раньше мне никогда не приходилось молить Бога даровать спасение целому миру. Но, как вы и просили, я был с вами искренен, поэтому не обессудьте…
Дядя Пантелей тяжко вздохнул и потупился. Не знаю, как остальным, а мне добавить к его словам было нечего. Он говорил по-стариковски прямо и немудрено – видимо, просто излил все, что накопилось у него в душе. Иваныч поступил правильно, проявив эту не оговоренную с Рипом инициативу. Вряд ли адаптер подходил на должность полноценного представителя Трудного Мира, пусть даже ему довелось присутствовать при рождении человечества. Пробыв долгий срок на посту куратора нашей Проекции, Рип так и не стал одним из нас. Насколько бы хорошо ни изучил служитель дельфинария повадки своих сообразительных подопечных, как долго ни проплавал бы он в бассейне бок о бок с дельфинами, вода никогда не превратилась бы для человека в родную стихию. Проекция тоже являлась для чемпиона местом рутинной службы, но отнюдь не домом, где захочется укрыться от невзгод и отдохнуть после длинной дороги.
Если настроение безликого Рипа можно было угадывать по голосу или жестикуляции, то с Держателем все обстояло намного сложнее. Поза черного силуэта с момента нашего появления осталась неизменной, а голос Пупа хоть и принадлежал живому существу, не выдавал никаких эмоций. Поэтому нам было совершенно неясно, как воспринял хозяин заявление Иваныча и произвело ли оно хотя бы мало-мальский отклик в душе Держателя.
– Скажи, Пантелей, – обратился Пуп к Иванычу, как только он закончил свою речь, – разве, когда вы были в Юдоли, Феб не проинформировал вас о том, что происходит с Проекционным Спектром после того, как исчезает одна из Проекций?
– Проинформировал, – не стал скрывать правду наш убеленный сединами друг. – Но ведь Трудный Мир был для вас самым любимым, и вы могли проявить к его обитателям снисхождение. Например, не расселять их по другим Проекциям, а попробовать создать для них новую, идентичную погасшей Вселенную. В этом случае мы имели возможность успеть передать вам Концептор до того, как…
– Кто сообщил вам о том, что я люблю Трудный Мир: координатор Феб или адаптер Рип? – перебил Иваныча Держатель.
Дядя Пантелей замялся. Он или усиленно пытался вспомнить, кому принадлежали те слова, или все-таки помнил, что их произнес Рип, и сомневался, следует ли выдавать компаньона.
– Это сделал я, – признался адаптер, выручая старика из неловкого положения. – Ты прав, Держатель: я действительно очень сильно свыкся с Трудным Миром и порой меряю порядки чемпионов человеческими мерками. Прошу извинить меня за то необдуманное высказывание. На самом деле я хотел сказать иначе…
– Рип хотел сказать вам о том, что я не люблю Трудный Мир, а лишь интересуюсь им чуть больше, нежели остальными, – великодушно закончил за адаптера Пуп. – Ибо любовь – всего-навсего придуманная мной условность, а она всегда влечет за собой привязанность к объекту, на который направлена. Если бы Держатель наложил на себя такое ограничение, он не смог бы в дальнейшем пребывать в гармонии, стал неуравновешенным и со временем попросту погубил бы здешний порядок. А интерес – это и есть та самая сила, что подвигла меня на создание Ядра. Став частью Света, я заинтересовался его природой, и вот к чему это в итоге привело. Поэтому мне свойственно испытывать интерес, но не свойственно любить. Такова правда, шатуны. Как является правдой и то, что рассказал вам в Юдоли Феб: все обитатели вашей Проекции были незамедлительно расселены по соседним участкам Спектра, едва Трудный Мир прекратил свое существование.
– Но если вы так сильно интересовались им, то почему даже не попытались его возродить? – воскликнула Леночка.
– Трудный Мир интересовал меня, пока существовал. Когда он исчез, исчез и мой интерес к этой Проекции, – как ни в чем не бывало ответил Держатель. – К сожалению, интерес – это не Свет и имеет особенность иссякать. Иногда со временем, иногда – как в вашем случае – внезапно, из-за утраты цели. Что тут поделать? Будь мой интерес к созданным мной Вселенным вечным, тогда все они тоже существовали бы вечно. Но в нашем мире таковыми являются лишь Источник да мы: шатуны и чемпионы. По крайней мере, обратное еще никем не доказано. Все остальное – приходящее и уходящее.
– Даже Ядро? – спросил Хриплый.
– Совершенно верно, – подтвердил Пуп. – Ядро – всего-навсего первый из созданных мной миров, где реальность не искажается, а только упорядочивается. А любой порядок легко разрушить. По мнению человека, Ядро примитивно, но только вы – пришлые чужаки – находите в этом недостаток. Однако взгляните на вещи трезво. Разве весь многовековой прогресс вашей цивилизации – то самое неустанное развитие, без которого вы не мыслите своего существования, – не есть стремление к такому же примитивизму и преодолению наложенных на вас ограничений? Ваши конечные жизненные цели – сытость, покой и прочие виды удовольствий, доступные вашему материальному телу, чей срок жизни очень недолог. Я поместил вас в тесную клетку из огромнейшего количества условностей, но переделать вашу природу мне не под силу. Вы не видите Свет в том виде, в каком видим его мы, но продолжаете питаться его жизненной энергией и потому готовы преодолевать любые препятствия, которые мешают вам это делать.
– И что случится, если однажды шатуны все-таки преодолеют на своем пути главную преграду – Проекционный Спектр? – полюбопытствовал я. – Ведь именно этого вы больше всего боитесь, разве не так?
– Не вам судить о наших страхах, – заметил Держатель. – Но я отвечу тебе, а заодно и Пантелею, просьба которого мне вполне понятна. Да, Проекционный Спектр не вечен, но я знал, что он будет таким, еще до его создания. Действительно, когда-нибудь он тоже прекратит свое существование и все до единого шатуны окажутся у Источника. Что тогда станет с нашей Вселенной и со мной, доподлинно никому не ведомо. Зато точно известно, что гармоничный мир чемпионов рухнет. Порядок сменится хаосом, но пройдет время, и хаос вновь упорядочится, и так будет длиться бесконечно. Я давно смирился с неизбежностью такого исхода, но все же предпочитаю поменьше горевать о будущем и трачу силы на поддержание гармонии в Ядре. Пуп не повелевает Вселенной, он служит порядку и готов служить ему дальше. И если бы я не был уверен в том, что Источник в полнейшей безопасности, вы никогда не оказались бы от него в такой близости. Откровенность за откровенность: я согласился встретиться с вами лишь потому, что не желаю в дальнейшем повторения здесь подобного инцидента. В этом заключается мой интерес – самому исследовать уникальных шатунов и выяснить, благодаря каким факторам вам удалось осуществить свой впечатляющий прорыв. И прихожу к неутешительным результатам, поскольку виноват в этом беззаконии оказываюсь я сам. Я создал концепцию Трудного Мира и заставил вас сначала привязаться к нему столь же сильно, как мы привязаны к Источнику, а потом – бороться за его возрождение, используя выгодную для вас, но губительную для Ядра стратегию. Трудный Мир был для меня очень интересен, но, как выяснилось, его существование являлось и до сих пор является потенциальной угрозой для чемпионов. Поэтому просьба о восстановлении вашей Проекции отклонена и разговор на данную тему закрыт.
Как бы ни готовились мы к тому, что наши усилия могут оказаться тщетными, все равно слышать такое от Держателя было крайне неприятно. В шок эта новость нас, конечно, не повергла. Мы горевали уже не о гибели Трудного Мира, а о невозможности его воскрешения и собственной участи, пока безвестной, но в любом случае незавидной. Это была всего лишь глубокая кручина, от которой не сходят с ума, а впадают в суицидальное настроение, что для бессмертных являлось, в общем-то, посильным испытанием.
Дядя Пантелей в отчаянии схватился за голову, но воспринял горестное известие стоически, не проронив ни единого слова. Веснушкина тихонько заплакала, уткнувшись Паше в плечо, а он, обняв подругу, нахмурился и растерянно уставился в пол, не зная, что и сказать. Охрипыч стукнул себя кулаком по коленке и выразительно зашевелил губами, едва сдерживаясь от того, чтобы не начать браниться в полный голос. В отличие от прапорщика Агата дала-таки волю словам, правда ограничившись лишь безобидным «Вот тебе, бабка, и Юрьев день!».
Я в сердцах стиснул кулаки и покосился на Рипа: не пора ли, братец, переходить к экстренным мерам, о которых ты давеча заикался? Но Рип, если о нем можно было так сказать, продолжал сохранять хорошую мину при плохой игре и даже намеком не выказал своего разочарования. Впрочем, меня сей факт не утешил. Безликий лицемер мог в любой момент расторгнуть партнерство и взяться играть сольную партию, в которой секстет шатунов окажется не у дел.
– А теперь я готов выслушать тебя, Рип, – продолжил хозяин после того, как пронаблюдал за нашей в целом сдержанной реакцией на печальные новости. – Ты хочешь мне что-нибудь сказать, прежде чем я объявлю свое решение о вашей дальнейшей судьбе?
– Благодарю, Держатель. Ты поступаешь в высшей степени милосердно, – начал Рип верноподданническим тоном. Я насторожился, пытаясь определить, искренен он или намеренно усыпляет бдительность Пупа перед тем, как нанести ему удар исподтишка. – Пантелей говорил и от моего имени, поэтому не стану повторяться и вновь просить тебя о том, на что ты уже дал окончательный ответ. Также не посмею оспаривать твою волю, Держатель. Принятое тобой решение продиктовано заботой о гармонии Ядра, которую мы, конечно же, больше нарушать не намерены. Однако я желал бы оставить за собой право высказать мою просьбу после того, как ты огласишь приговор.
– Хочешь узнать, что тебя ждет, и попробовать выторговать у меня поблажку? – осведомился Пуп.
– Уверяю, Держатель: только самую маленькую поблажку. Такую, которая ни в коей мере не заставит тебя жалеть о том, что ты мне ее предоставил, – поспешил заверить его Рип.
– Мудак! – процедила под нос Банкирша. Я положил ей руку на колено: дескать, помалкивай и не забывай, что не следует делать о компаньоне скоропалительных выводов. Если Держатель являлся для нас Богом, то Рипа можно было, без сомнений, считать эдемским Змеем, чьей хитрости вполне хватит на то, чтобы спутать божественные планы. Доверял я или нет библейским легендам, это уже другой вопрос, но прецедент аналогичного коварства в истории человечества имелся. Напрягало лишь одно: в отличие от земного Бога, здешний вседержитель страдал паранойей и мог пристукнуть Змея из-за малейшего подозрения еще до того, как он раскроет свою ядовитую пасть.
– Хорошо, давай поглядим, Рип, что ты понимаешь под маленькой просьбой, – не без интереса заметил Пуп. – Но предупреждаю: если она даже ненамного покажется мне дерзкой, я могу и ужесточить твой приговор. Итак, вы готовы?
– Готовы, Держатель! – моментально откликнулся адаптер. Я заметил, что перед тем, как ответить, горбун ухватил Охрипыча сзади за ремень и силой удержал на скамье собравшегося было возмутиться прапорщика. Я полагал, что переполненный праведным гневом Хриплый этого так не оставит и учинит бучу, но, как ни странно, он промолчал. Хотя побагровел так, что, останься у Агаты сигарета, Банкирша, наверное, могла бы прикурить ее от прапорщицкой щеки.
– Что ж, да свершится справедливость, – провозгласил Держатель, после чего приступил к Высшему Суду над остатками растерявшего все надежды человечества…

Если сравнить вынесенный Пупом вердикт с теми приговорами, какие мы уже получили в Ядре, то держательский, бесспорно, выглядел самым гуманным. Еще бы, ведь милостью патриарха «всея Вселенной» нам было отменено как Катапультирование, так и заменившее его впоследствии Бессрочное Гашение! За время нашего блуждания по миру чемпионов мы успели собрать весь букет местных судимостей и в итоге добились пусть не амнистии, но изрядного послабления наказания. Казалось, как тут не обрадоваться преступникам, апелляция которых в высшую судебную инстанцию избавила их от неминуемого расстрела, смягченного до пожизненной ссылки? Но, увы, никто из нас не аплодировал этому, на сей раз окончательному решению суда и не кричал в чувствах: «Да здравствует суд Держателя, самый гуманный суд во Вселенной!»
А вы бы обрадовались, когда вас поместили бы в иную реальность, пусть даже, согласно заверениям Пупа, живущую по законам, близким к законам Трудного Мира? Но «близким» – это, опять же, по стандартам Держателя. Когда Агата, набравшись смелости, поинтересовалась у него, на скольких конечностях нам теперь предстоит ходить и чем придется дышать (про табачные лавки Банкирша и не заикалась), Пуп ответил, что подобных ограничений в том мире нет. Зато есть расположенный прямо в космическом пространстве огромный океан – этакая «капля» размерами со звезду Бетельгейзе, – в котором обитают смертные существа, очень похожие анатомией на земных кальмаров. Они и являются в том океане доминирующей разумной формой жизни, сиречь, перевоплощением угодивших в эту Проекцию шатунов. Пищи у них предостаточно, а единственным существующим в цивилизации головоногих серьезным ограничением (кроме, разумеется, эмбарго на бессмертие) служит поиск партнеров для размножения.
Услыхав об этой условности, я слегка взбодрился: тоже мне ограничение – в нашем случае это скорее награда, чем повод кусать себе локти… вернее, щупальца. Однако не все оказалось так просто. Загвоздка состояла в том, что кальмары размножались по двадцатиполой системе, поэтому для совершения полового акта им требовалось собраться довольно большим и непременно дружным коллективом. И без того абсурдную ситуацию осложняло то, что вопрос продления рода нельзя было решить простым консолидированием двух десятков подходящих по половым признакам особей. Немаловажную роль в этом деле играл их возраст, а также иные анкетные данные, что обязаны были удовлетворять каждого участника сей вычурной любовной игры. Не говоря об учете природных факторов, какие могли в нужное время благоприятствовать вступлению в брачный союз одним кальмарам и абсолютно не подходить для других. Поэтому неудивительно, что некоторые из них совокуплялись лишь однажды в жизни, а некоторым это счастье не улыбалось вовсе. Ну и какой мир после этого мы должны были называть Трудным?
– Японский городовой! – чуть ли не взвыл прапорщик, узнав нюансы нашей будущей кальмарской жизни. – А я еще на жену обижался, когда она мне свою обычную песню заводила: мол, устала, голова болит, дети еще не уснули!.. Спасибо, хоть заранее предупредили: ни за что теперь не женюсь в этом рыбьем царстве! Лучше до смерти холостяком проплавать, чем всю жизнь убалтывать девятнадцать жен, а в итоге так и подохнуть девственником.
– Или до старости лебезить перед толпой капризных самцов с раздутым самомнением и атрофированным либидо, – добавила Банкирша, рассмотрев ситуацию с полярной точки зрения. – Нет уж, увольте! Уйду в отшельницы и залягу на дно.
– Эта планета – большая капля воды. У нее нет дна, – не поднимая глаз, пробормотал Тумаков. Даже глубокая депрессия, в какой пребывал студент вместе с подругой, не мешала Паше прагматично глядеть на уготованный нам новый мир.
Услыхав это, Агата недоуменно наморщила лоб, но потом лишь махнула на Тумакова рукой: мол, какая нам, кальмарам, теперь разница, есть в том море дно или нет.
– Ушам своим не верю… Просто дикость какая-то… – шептал дядя Пантелей, удрученно качая головой. Из нас, шатунов, он был единственный, кто так до конца и не поверил в происходящее. Я жалел старика не меньше, чем нашу лишенную человеческого будущего молодежь, но утешить Иваныча мне было абсолютно нечем. – Господи, ну почему ты позволил мне дожить до этого дня! Скажи, неужели я в чем-то перед тобой провинился?
Сидевший напротив дяди Пантелея Бог промолчал, хотя эта молитва Иваныча, в отличие от предыдущих, наверняка достигла Божьих ушей. Господь хранил верность своей извечной традиции и не удостаивал ответом тех, чья судьба была ему безразлична. Определив ее для нас такой, какую лишь он счел правильной, Пуп умыл руки, и наши мольбы его больше не трогали.
Нас ожидала отправка в мир-каплю по транспортному каналу адаптера, курирующего данную Проекцию. Держатель обмолвился, что это можно сделать прямо из избушки, имеющей выход в Ось. Каким именно образом будет происходить наше этапирование к месту ссылки, было пока неясно, но нас это не слишком заботило. Мы прощались с земной реальностью и пытались представить друг друга в облике головоногих моллюсков – занятие отнюдь не забавное, как могло бы показаться, а вызванное суровой жизненной прозой. По злой иронии судьбы, вспомнившаяся вдруг мелодия некогда любимой мной песни Бутусова «Дыхание»:

…И что над нами – километры воды,
И что над нами бьют хвостами киты… —

теперь звучала у меня в голове душераздирающим похоронным маршем. Мне хотелось выть от отчаяния и рвать на себе волосы, как наверняка и остальным моим товарищам. Но мрачный дух фатализма, успевший пропитать нас до мозга костей, ингибировал наши эмоции и удерживал их от взрыва.
Оставалась невыясненной только участь адаптера Рипа. Даже по земным критериям судопроизводства ему не светило смягчение приговора, ибо в судебном процессе над нашей бандой Рип шел «паровозом». Это он привел нас к Источнику, совершив по ходу дела два дерзких побега из-под стражи. Пока оставалось тайной, что за теракт готовился адаптером в «зале суда», но чем дольше томился я в ожидании команды к действию, тем больше склонялся к мысли, что планы террориста пошли прахом. Какую погоду выгадывал у моря Рип и выгадывал ли вообще? Возможно, из всей компании я оставался один, кто еще продолжал на что-то надеяться. Прочие же товарищи прекратили это бесполезное занятие и приняли волю Держателя, какой бы несправедливой она им ни казалась.
– Когда-то ты был одним из лучших адаптеров, Рип… – Оставив нас смиряться с горькой судьбиной, судья решил наконец разобраться с главным обвиняемым на этом процессе. – Ты курировал Трудный Мир с момента его основания и, как верно заметил Пантелей, всегда честно исполнял свой чемпионский долг. Взвешивая твои многочисленные заслуги и совершенные за последнее время преступления, я не могу не отметить, что первых ощутимо больше. Зато среди вторых есть настолько ужасные, что даже Бессрочное Гашение кажется для них недостаточно суровой карой. Я впервые нахожусь в таком сильном замешательстве с тех пор, как вынес приговор Безумному Гику. Но как бы то ни было, степень твоей вины определена. Ты искал для себя оправдание и хотел исправить допущенную тобой фатальную ошибку, пытаясь вернуть мне утерянный Концептор Трудного Мира и заодно помочь этим шатунам. Получается, что, совершая свои преступления, ты радел за наши общие интересы. Что ж, похвально. Однако оправдать тебя я не могу, поскольку Катапультирование координатора Феба и адаптеров Муса и Зока нельзя отнести к вынужденному насилию. Для твоего неординарного проступка я применю особое наказание. Ты и эти шатуны преследовали одинаковые цели, а значит, и приговор ваш будет одинаков. Это справедливо. Ты, Рип, отправляешься вместе со своими бывшими подопечными в ту же Проекцию и будешь находиться там на правах обыкновенного шатуна. Таково мое окончательное решение. А теперь мне не терпится услышать, какой будет твоя последняя просьба. Или тебе больше нечего у меня просить?
– Нет, Держатель, я не отказываюсь от дарованного мне права, – ответил Рип, поднимаясь со скамьи. Надо заметить, что до этого Пуп не требовал от нас соблюдать судебную этику Трудного Мира, и даже при зачтении вердикта мы сидели на скамье, как ни в чем не бывало. – Моя просьба осталась бы неизменной при любом приговоре, даже самом суровом. Я хочу, чтобы перед тем, как отправить нас в Проекционный Спектр, ты, Держатель, снял с меня свою печать.
И Рип коснулся кончиками пальцев заменяющей ему лицо черной пелены.
Очевидно, просьба адаптера явилась из ряда вон выходящей, поскольку реакция на нее Держателя последовала не сразу. Либо Пуп и впрямь был ошарашен тем, что услышал, либо пытался обнаружить в волеизъявлении приговоренного подвох. Но когда хозяин снова заговорил, голос его звучал по-прежнему невозмутимо:
– Для того, кто идет на Гашение или Катапультирование, не имеет значения, лежит на нем моя печать или нет. Но в твоем положении она явилась бы отнюдь не лишней. Сохранив на себе знак адаптера, ты мог бы быстрее приспособиться к жизни в непривычной среде, как это было в Трудном Мире. Я не стал лишать тебя печати, поскольку она заслужена тобой по праву. Но ты, как погляжу, имеешь на этот счет иное мнение.
– Да, Держатель, – подтвердил Рип, после чего вскрыл подоплеку своего странного поступка. – Действительно, поначалу в Трудном Мире твоя печать оказывала мне неоценимую помощь. Для людей я казался жутким посланником иного мира, демоном, предвестником Конца Света, а то и вовсе воплощением Абсолютного Зла. Люди слагали обо мне легенды, пугали мной друг друга, а кое-где в мою честь даже устраивали человеческие жертвоприношения. Я носил тысячи зловещих имен, причем некоторые из них и вовсе было запрещено произносить вслух. Меня почитали столь же истово, как Бога, порой отрекались от него в мою пользу и устраивали всевозможные обряды, пытаясь вызвать меня в мир или освободить из заточения, куда я, согласно многим мифам, то и дело помещался божьими слугами. Признаться, иногда я не отказывал себе в удовольствии и являлся на чей-нибудь особо настойчивый зов – ведь надо же было как-то поддерживать свою одиозную репутацию. Все это делалось мной с единственной целью, Держатель: так мне было проще оберегать Человека При Деле, когда у него возникали проблемы с хранением Концептора. Его хранитель в Трудном Мире был под стать той беспокойной и изменчивой реальности, какую представляла собой эта Проекция. Человек по имени Адам отвратительно справлялся со своими обязанностями, особенно поначалу, когда человечество еще не привило себе надлежащей любви к материальным ценностям. Мне так часто приходилось вмешиваться в конфликты Адама с теми, кто посягал на его собственность, и запугивать его врагов, что вскоре легковерные недалекие земляне стали считать меня злобным порождением Тьмы. Вошло в традицию вменять мне в вину все глобальные катастрофы, войны, неурожай и прочие беды. Для человечества я сделался универсальным козлом отпущения – может быть, поэтому неотъемлемым атрибутом моего земного портрета стали козлиные рога? И вообще, какое только лицо не рисовали мне люди на протяжении своей истории! А все благодаря твоей печати, Держатель, ибо ничто так не провоцирует фантазию художника, как чистый лист бумаги… В последние три столетия на Земле обо мне начали понемногу забывать, чему я, впрочем, был только рад – Трудный Мир менялся в невыгодную для меня сторону. Человечество понемногу разбиралось в условностях своей Проекции и переставало верить в порожденные собой мифы. Человек При Деле научился беречь Концептор, и моя помощь Адаму из регулярной превратилась в эпизодическую. К тому же устрашать землян прежними методами стало все сложнее и сложнее. Если раньше я мог повергнуть в ужас врагов Адама одним своим появлением, то теперь от меня уже требовали доказательств. А где их было взять, когда все мое запредельное могущество – всего лишь плод бурного человеческого воображения? Приходилось разрешать ситуацию, применяя в отношении землян грубую физическую силу, что шло во вред веками создаваемому мной образу. Но в последнем моем конфликте с Глебом мне не помогла даже сила, а уж от печати и подавно не было никакого толку… Как не будет его и в той Проекции, куда я вскоре отправлюсь. Наоборот, Держатель, там твоя печать принесет мне лишь одни неприятности. Сам посуди, легко ли получится у меня – носителя уникального знака – войти в брачный союз с существами, столь привередливыми в выборе партнеров для размножения? Поэтому я и прошу в качестве прощального одолжения освободить меня от этой печати и полностью уравнять в правах с шатунами. Больше мне от тебя, Держатель, ничего не надо.
Мои познания в психологии чемпионов были небогатыми, но, кажется, никакой крамолы из уст Рипа не прозвучало. Его просьба была простой и прагматичной: осужденный возвращал правителю дарованную тем когда-то награду, поскольку носить ее в тюрьме было не только бессмысленно, но и опасно. Лично я не усматривал в поступке Рипа никакой дерзости, что повлекла бы за собой ужесточение его приговора. Не усмотрел ее и Держатель, ответ которого на сей раз последовал незамедлительно.
– Что ж, Рип, твое решение вполне понятно и простительно. Хорошо, будь по-твоему, – изрек Пуп, а затем вытянул перед собой правую руку. – Подойди ко мне, я освобожу тебя от печати.
Покорно склонив голову, адаптер неспешной походкой приблизился к Держателю и опустился перед ним на одно колено. Подготовка к «отбеливанию» Риповой физиономии напомнила мне сцену из кинофильма «Крестный отец», когда подручные дона Вито выказывали тому почтение, целуя руку чинно сидящему в кресле покровителю. При всей значимости наблюдаемой нами церемонии лобзание адаптером держательской десницы выглядело далеко не так патетично, как традиция семьи Корлеоне. Действия двух безликих существ больше напоминали постановку «Крестного отца» в театре теней – то есть всего лишь пародию на шедевр Копполы, причем неудачную. Глядеть на этот абсурд в исполнении Бога и того, кто, как выяснилось, претендовал в Трудном Мире на роль Дьявола, мне было неприятно, и я отвернулся…
И едва не проморгал ключевой момент спектакля! Нет, не обретение Рипом полноценного лица – до этого дело попросту не дошло, – а такое, что нельзя было назвать иначе, как дьявольскими кознями. Да не абы какими, а в отношении самого Всевышнего! Именно за такие проделки, если верить земной мифологии, ангелов и свергали с небес, после чего бывшим божьим воителям уже вовек не удавалось отмыться от грязи.
Как понял я чуть погодя, эта коварная выходка замышлялась Рипом давно, а конкретно – с того момента, как я был увезен Чичем на светопланере прочь от друзей и Концептора. Не успела еще рука Держателя коснуться наложенной на Рипа печати, как из рукава адаптерского пальто выскочило нечто стремительное, принятое мной поначалу за брызги крови. Я вздрогнул, но испугаться как следует не успел, поскольку уже через миг понял, что ошибся. Компаньон не вскрыл себе вены в знак протеста против неправедного приговора, а выхватил из-под одежды ту самую ловчую сеть, которой блюстители пытались поймать нас во время погони по световому каналу.
Ярко-красный светокапкан в мгновение ока опутал Держателя вместе с креслом и сжался, накрепко зафиксировав Пупа на месте. Адаптер обманул нас, сказав, что избавился от блюстительского оружия. На самом деле Рип тайком припрятал его за пазухой, дабы задействовать трофей, когда для этого представится подходящий случай.
Предвидел компаньон именно такой расклад или сымпровизировал на ходу, неизвестно, но жребий был брошен, и мы уже не могли остаться в стороне от этой, без преувеличения сказать, эпохальной революции. Я оказался на ногах и схватил армиллу еще до того, как услыхал долгожданный приказ к действию. Впрочем, приказ адаптера не требовал от меня чего-либо экстраординарного и предназначался для всех нас без исключения.
– Уходим! – прокричал Рип, спеленав черного призрака в светокапкан, словно заправский охотник за привидениями. – Времени нет! Не отставайте!
И поволок пленника вместе с креслом к той стене избушки, что примыкала к Оси. Обомлев от ужаса, вызванного этой несусветной дерзостью, мы потопали за горбуном.
Не успев среагировать на каверзу адаптера, Держатель очутился в большой эластичной авоське, горловина которой находилась в крепких руках Рипа. То, что силенок у него – дай бог каждому, я усвоил еще в поезде своими намятыми боками. Поэтому не удивился, как легко компаньон волочил по полу намертво привязанного к креслу Пупа. А он, естественно, не собирался молча терпеть это безобразие. Но поскольку разорвать светокапкан у всемогущего Держателя почему-то не получалось, он не нашел для себя другого выхода, как удариться в крик…
Самое емкое определение держательскому крику мог бы дать классик русской литературы Горький. В голосе Пупа, как и в пении горьковского буревестника, тоже смешались аналогичные компоненты: жажда ответной бури, сила божественного гнева, пламя страсти к свободе и уверенность в победе над зарвавшимися (и это еще мягко сказано) шатунами. Правда, услышь вдруг великий пролетарский писатель вопль нашего «буревестника», он вряд ли посвятил бы ему песнь, а, заткнув уши, убежал бы прочь, чтобы не оглохнуть.
Мы, к сожалению, не имели возможности скрыться от этого звукового террора и потому ограничились единственным доступным нам вариантом спасения барабанных перепонок. Хотя и это почти не помогало. Монотонный и тревожный, словно корабельная сирена, крик пленника, казалось, проникал в мозг через кожный покров, а не уши. Если Карузо, по слухам, мог разбить мощью своего голоса стеклянный стакан, то Пуп легко расколол бы собственным воплем айсберг.
Я решил, что раз уж все равно начался беспредел, то почему бы не заехать крикуну ботинком по ребрам – авось да угомонится. Но едва собрался претворить свою инициативу в жизнь, как Держатель тут же замолк.
– Чуешь, падла, чем пахнет! – рявкнул на Пупа догадавшийся о моих намерениях прапорщик. Взор его горел безумным огнем – таким же, какой Хриплый наверняка наблюдал и в моих глазах. – Только попробуй еще вякнуть – мы с Глебом живо тебе фасад подрихтуем!
Однако шум, что донесся до нас после того, как Держатель заткнулся, звучал куда ужаснее, пусть и не слышалось в этом шуме панических нот. Напротив, в какой-то степени он был даже музыкален, как кажутся порой музыкальными раскаты грома, шум камнепада или топот скачущего во весь опор лошадиного табуна. Разумеется, за исключением тех случаев, когда гроза или каменная лавина гремят прямо над головой, а бешено несущийся табун настигает тебя посреди голой степи. В подобные моменты становится уже не до музыки, какой бы величественной она до этого ни казалась.
Вот и у нас донесшийся снаружи рокот не вызвал никакого восторга. Что это был за шум, мы догадались без подсказок. От этих догадок кожа покрывалась мурашками, а нервы трепыхались, подобно корабельным снастям при штормовом ветре.
Тысячи блюстителей откликнулись на зов Держателя и, покинув свои ниши в охранном периметре, со всех ног устремились к Оси. Живая лавина наводняла собой парк и неумолимо катилась к избушке Пупа, дабы уничтожить тех, кто посмел покуситься на властелина Вселенной. Семерым несостоявшимся кальмарам оставалось лишь утешать себя тем, что им не придется постигать жуткую науку двадцатиполого размножения. Что ни говори, а даже сейчас, перед лицом чудовищной угрозы, мы предпочитали оставаться людьми, готовыми бороться только за наш Трудный Мир и никакой больше…

Глава 14

– Блю… блю… блю… блюстители! – кое-как вымолвил Тумаков, стуча зубами от страха и дрожа вместе с Леночкой, как два осиновых листа. Не выговори Паша наконец это слово, я бы решил, что студента сейчас стошнит.
Пол в избушке вибрировал, как кожа на играющем барабане. С каждой секундой орды гвардейцев подступали к нам все ближе и ближе.
– Без паники! – откликнулся Рип. – Пара минут у нас еще есть! Нужно убраться в Ось до появления этих тварей.
– В Ось?! – злорадно повторил за ним Пуп. В голосе пленника послышались-таки эмоции, в наличии которых у Держателя я прежде усомнился. – Глупый, глупый Рип! Я осведомлен об умении шатунов Трудного Мира открывать наши двери, поэтому и поставил на выходе в Ось эту стену! Теперь у вас нет ни одного пути к отступлению! Сдавайся, предатель, ты проиграл!
– Построил стену?! Да что ты говоришь! Какая предусмотрительность! – Речь адаптера звучала на порядок злораднее, из чего следовало, что сдаваться он пока не намерен. – Ну раз построил, значит, сам ее и уберешь!
– Будете пытать меня, как тех несчастных адаптеров в Юдоли? – полюбопытствовал Пуп и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Давайте! До прихода блюстителей как-нибудь продержусь!
– Поизгаляйся у меня, сучий потрох! – рассвирепел Охрипыч и навис над Держателем, но Рип грубо отстранил прапорщика и, намотав горловину «авоськи» на запястье, оторвал пленника от пола. После чего взялся раскачивать светокапкан, словно собирался забросить Пупа на верхнюю полку. Вот только никаких полок здесь не наблюдалось и в помине. А была лишь стена из толстых гладких бревен. Инструменты, худо-бедно пригодные для долбления дерева, у нас имелись, но выглядели они смехотворно: моя опасная бритва да прапорщицкий нож. Впрочем, никто о них и не вспомнил. Проделать в бревенчатом срубе проход за минуту мы не успели бы, даже будь у нас бензопила.
Сначала мне показалось, что Рип бесповоротно спятил. Раскрутив «авоську» подобно тому, как метатель молота разгоняет свой снаряд, адаптер со всей дури шарахнул пленника о стену. От удара кресло под Пупом развалилось на части, отчего сеть сжалась сильнее и ноша Рипа, получив утряску, стала гораздо компактнее. При столкновении с бревнами Держатель вскрикнул, однако сразу притих. Я решил, что он потерял сознание, но едва светокапкан отскочил от стены и упал на пол, пленник заворочался в нем среди обломков кресла, которые не могли проскочить в мелкие ячеи сети.
– Ну, как новизна ощущений? – участливо осведомился Рип, поднимая с пола и снова начиная раскручивать светокапкан с ошарашенным Держателем. – Хочешь еще? Сейчас повторим!
«Точно, крыша поехала! – умозаключил я. – С тем же успехом мог бы и своим лбом о стену стучать!»
– Ты еще больший безумец, чем Гик! – вторя моим догадкам, отозвался Пуп сдавленным мученическим голосом. – Чего ты собираешься добиться? Я же сказал, что не открою тебе вход в Ось!
– И не надо! – ответил Рип и повторно метнул свой говорящий «молот» в том же направлении. Заложник снова вскрикнул, кресло развалилось окончательно, а «авоська» утряслась до размеров щуплого держательского тела. – Ты, главное, пожелай, чтобы здесь не было этой стены. Большего нам от тебя пока не требуется… – Адаптер опять подобрал светокапкан и, пока размахивался, вкратце объяснил нам свою садистскую тактику: – Нам надо заставить его подумать о том, что эта стена здесь лишняя. Она – суть та же дверь, только более крепкая и недоступная для вас. Но если Пуп хотя бы мимолетно задумается о том, что было бы неплохо ее убрать, она исчезнет. А мы подстегнем ход его мыслей в нужном направлении!.. И-и-э-эх!
И Держатель отправился в свой третий полет – короткий и отнюдь не такой романтичный, о каком намедни пела Пупу Леночка Веснушкина…
Свет за окнами погас, будто небо над парком внезапно застили черные тучи. Гром гремел не переставая, и его рокот нарастал с каждым мгновением. Мы словно угодили в большой работающий сабвуфер – низкочастотную колонку, что применяются в многоканальных аудиосистемах, – и теперь страдали от бьющих по мозгам басов. Впрочем, это были цветочки в сравнении с теми муками, что грозили обрушиться на наши многострадальные головы уже в следующую минуту.
Третье столкновение Держателя со стеной должно было выдаться еще болезненней – с каждым новым броском Рип стервенел все больше и больше. Сомнительно, что у призрака-Пупа были кости, поскольку им в этой экзекуции вряд ли пришлось бы слаще, нежели разломанному креслу. Я бы на месте пленника, наверное, окочурился уже после первого такого удара. Упрямство Держателя было сломлено на третьем. Разумеется, это случилось не по его воле, ведь до появления блюстителей ему оставалось продержаться всего ничего. Но, как и предсказывал адаптер, в голове Пупа все же мелькнула шальная мыслишка о том, что, не будь здесь этой стены, никто тогда не колошматил бы об нее бедолагу-заложника…
Стена пропала, не успел еще Держатель войти с ней в очередной жесткий контакт. Мгновение, и вместо непрошибаемой бревенчатой преграды возникла другая, сделанная, не иначе, из чистейшего серебра, – Ось. В этой стене уже наличествовала дверь, на которой – хвала здешним обычаям! – также не было замка.
– Открывайте! – приказал нам Рип, указав на вход в Ось. Подскочив первой, Агата ударом ноги распахнула тяжелую дверь, и именно в этот момент армия блюстителей набросилась на избушку с неистовством тысяч бешеных горилл. Бревенчатые стены дрогнули, а стропила и дощатая крыша заскрипели и прогнулись. В окнах замаячили оттесняющие друг друга свирепые рожи гвардейцев, но ворваться внутрь через такие малогабаритные отверстия им было нереально. Казалось, их орда вот-вот сомнет теремок, словно бумажный. Но, на наше счастье, он стойко пережил первый – самый мощный – удар живой стихии, лишь предательски затрещал и зашатался под ее натиском.
Массированная вражья атака невольно заставила нас вжать головы в плечи и замешкаться. Однако когда стало понятно, что фортуна предоставила нам очередную маленькую отсрочку, мы тут же бросились в распахнутую дверь. Первой в Ось шмыгнула Банкирша, за ней протиснулся Рип со своей поклажей, после него – остальные, а я шел замыкающим. Больно стукнувшись второпях макушкой о косяк, я невзначай уронил Концептор под ноги и едва не наступил на него, что могло бы обернуться для нас самыми непредсказуемыми последствиями.
Я чертыхнулся, поспешно наклонился и подобрал армиллу. Эта короткая заминка в дверном проеме и вынудила меня засвидетельствовать гибель теремка, видом которого мы до этого умилялись.
Наседавшие на избушку гвардейцы прибывали с каждой секундой. С яростным ревом они рвались к цели по головам и спинам собратьев, и в конце концов крыша не выдержала груза блюстительских тел и с оглушительным треском провалилась. То, что рухнуло внутрь вместе с обломками, напоминало не толпу, а многоголовое, многорукое и многоногое чудовище. Под его нешуточным весом доски пола вздыбились и обратились в щепу. Три секунды, и в помещении стало негде упасть не только яблоку, но и, пожалуй, кедровому орешку. Стены избушки устояли и не рассыпались от такой давки лишь потому, что давление на них изнутри и снаружи быстро уравнялось…
С выпученными от ужаса глазами я налег на дверь и захлопнул ее в тот момент, когда ревущий и размахивающий сотней кулаков монстр ринулся ко мне. Трудно было избавляться от стереотипов, а тем более под таким стрессом. Поэтому я еще некоторое время упирался в лишенную запоров дверь, искренне полагая, что блюстители без особого труда откроют или вырвут ее. Однако, как только она закрылась, за ней вдруг стало подозрительно тихо: ни суеты, ни рычания, ни даже разъяренных ударов. Такое ощущение, что, блокировав вход, я одновременно перерубил невидимый силовой кабель, который питал гнавшуюся за нами карательную машину, и она тут же застыла без движения.
– Отлично, Глеб! – похвалил меня адаптер. Он и товарищи стояли неподалеку от входа, переводили дух и осматривались в новой обстановке. – Отныне это твоя дверь, и блюстителям через нее не прорваться. Но в Оси есть много других дверей, и скоро гвардейцы все равно сюда доберутся. Поэтому нужно во что бы то ни стало попасть к Источнику раньше их.
Оставив дверь в покое, я с опаской отошел от нее, миновал узкий коридорчик и воссоединился с группой.
Как я уже упоминал, диаметр серебристой стелы-иглы – этой своеобразной вешалки для Ядра – был порядка полутора сотен метров. Зато ее высота заставила бы трепетать от восхищения даже самого хладнокровного верхолаза. Но когда бы он проник за стены Оси, то восхитился бы гораздо сильнее, поскольку изнутри она выглядела как минимум в два раза огромнее, чем при взгляде из парка.
Сейчас я стоял на промежуточной площадке неширокой – шагов пять – винтовой лестницы. Ее решетчатая стальная конструкция была подобна нарезу в канале ружейного ствола, только, разумеется, выполнена под более пологим наклоном. Внутреннее пространство стелы не делилось на ярусы, по крайней мере, никаких поперечных переборок в пределах видимости не наблюдалось. В шахте было достаточно светло, что, несомненно, объяснялось сверкающим на верхушке стелы Источником. Но ни его, ни дна глубокого колодца мы не видели. Однако если насчет наличия верхнего выхода я в целом был уверен (настолько, насколько вообще можно было быть сейчас в чем-то уверенным), то существование нижнего ставилось пока под большой вопрос. Не исключено, что тот конец шахты выходил прямиком в Беспросветную Зону. Хотя Рип вроде бы говорил, что никаких Катапульт поблизости от Источника нет.
Мы попали сюда через так называемый Держательский Шлюз – самую верхнюю из точек проникновения в Ось. Ранее этим входом пользовались лишь Пуп и его преданные телохранители. Но поскольку перед последними эту дверь запер я, стало быть, теперь блюстителям предстояло догонять нас обходными путями – через служебную зону адаптеров, расположенную, судя по всему, где-то внизу.
– Нам туда? – поинтересовался я, ткнув пальцем в сторону Источника.
– Туда, куда же еще, – подтвердил Рип. – Только там я смогу восстановить вашу Проекцию без помощи Держателя. Это, конечно, будет непросто, но я постараюсь.
– И что нам это даст? – усомнился я. – Ты разве забыл: шесть миллиардов шатунов Трудного Мира расформированы по соседним Проекциям. Нам что, придется вернуться на пустую Землю и стать родоначальниками нового человечества?
– Нет времени обсуждать это, Глеб. Просто поверь, что такое возможно, ладно? – раздраженно бросил адаптер, взваливая на плечо «авоську» с заложником. – Давайте выдвигаться, а я попробую кое-что в общих чертах вам попутно растолковать. И еще один совет: поменьше смотрите вверх. Нельзя верить тому, что вы там видите. Думайте только о победе. Так будет легче.
И поспешно зашагал вверх по лестнице. Торчать здесь в ожидании блюстителей мы тоже не собирались и направились за компаньоном. Я сразу же постарался изгнать из головы мысль о том, что отсюда до Источника только по прямой не менее десяти километров, а по спиралевидной лестнице, следовательно, в несколько раз больше. Любопытно, преодолел ли я за всю жизнь подобное количество лестничных ступенек? Что ж, если доберусь до верха целым и невредимым, точно заработаю стойкую неприязнь к этому урбанистическому виду спорта…
– А что, это круто – встать у истоков новой цивилизации, – с воодушевлением заметил Тумаков и многозначительно посмотрел на Леночку. Та ответила ему лишь грустной улыбкой и ничего не сказала. – Только подумайте: шестеро человек на целую планету! Это ж сколько всего нам предстоит переделать!
– Но сначала было бы неплохо вызвать лифт! – проворчала Агата, возвращая Пашу к мрачным реалиям. – Или, на худой конец, такую же платформу, что везла нас из Карантинной Зоны.
– Должен тебя разочаровать: кроме этого пути, иных способов достичь Источника нет, – огорчил Рип Банкиршу. – Скажи спасибо Держателю. Он сделал все возможное, чтобы никто не добрался до его священной купели. Без Концептора мы никогда не обнаружили бы эту невидимую для чемпионов дорогу. Хотя я всегда подозревал, что она существует, раз Пуп запретил в районе Оси использование всех видов светопланеров.
– Не слушайте его, шатуны! – подал голос Держатель. Он лежал в светокапкане, скрюченный в три погибели, и, похоже, только сейчас оклемался от устроенной ему Рипом встряски. – Помогите мне освободиться, и я сделаю вас повелителями стольких миров, сколькими вы сами захотите повелевать. Или, так уж и быть, восстановлю Трудный Мир и верну вас обратно. Вызволите меня, пока еще не поздно все исправить, и вы получите назад вашу Проекцию!
– И какие гарантии ты им дашь, кроме своего честного слова? – ехидно полюбопытствовал Рип.
– А ты? – парировал Пуп. – Почему эти шатуны должны доверять тебе?
– Потому что я уже доказал, что готов идти до конца, помогая им восстановить Трудный Мир, – пояснил Рип. – Да, не все в наших отношениях складывалось гладко, и вряд ли мы когда-нибудь станем друзьями. Но нас связывает общая цель, а это более весомый фактор доверия, чем твои обещания. Так что сиди в своем мешке и помалкивай, а не то поедешь наверх волоком. Мне совершенно без разницы, в каком состоянии ты примешь свое последнее купание в Источнике.
– Что это значит – последнее купание? – спросил я, желая добиться от адаптера внятных объяснений происходящему. К тому же название упомянутой Рипом процедуры звучало подозрительно. Ведь именно так на дипломатическом языке называлось то, что сделал Герасим со своей Му-Му.
– Неужели ты думал, что мы тащим с собой Пупа только в качестве заложника? – удивился Рип, небрежно встряхнув «авоську». – Этот Держатель является всего лишь говорящей куклой; инструментом, при помощи которого истинный Пуп – точнее, его обитающее в Источнике сознание – создал Ядро и все, что его окружает. В том числе и эту ловушку, в какую он сам в итоге и попался.
– Почему же Держатель не научил этот свой… инструмент выпутываться из светокапкана? – спросила Банкирша.
– Потому что старый параноик не доверяет своему телу так же, как любому другому чемпиону, – хохотнул адаптер. – Пуп доверяет только тем, кого создал собственноручно. То есть одним блюстителям и больше никому. А эта тень – все, что осталось от прежнего Пупа после того, как его сознание растворилось в Источнике. Держатель способен полностью контролировать свое внешнее «я», однако боится, что однажды может утратить этот контроль. Поэтому и сделал свое всемогущее тело уязвимым для блюстительского оружия. Разумеется, раньше я лишь догадывался об этом, но, к счастью, догадки меня не обманули. Не успей я метнуть светокапкан или промахнись, Держатель расправился бы с нами еще до прибытия гвардии. Реакция у него, конечно, слабовата, зато сил – немерено. И не только физических – вспомните хотя бы воздушную дорогу, по которой мы шли. Поэтому я сохранил в секрете то, что у меня есть светокапкан. Боялся, что вы ненароком проговоритесь, а Держатель будет нас в это время подслушивать. Надеюсь, данное обстоятельство не повредило нашему партнерству?
– Будем считать, что нет, – ответил я. Обижаться на Рипа не стоило, так как он был прав. Конспирация в заговоре такого уровня – первейшее дело, и чем у€же круг заговорщиков, тем больше у них шансов на успех. – Значит, это светокапкан не позволяет Держателю применить в отношении нас свое могущество? Короче говоря, сеть создает защитный барьер не только от кулаков Пупа, но и всяких там… магических штучек.
– Кроме возможности поднять по тревоге блюстителей, – уточнил горбун. – Их Пуп может созывать и криком, и посылая Светом сигналы прямо из Источника – дублирующий вариант на случай утраты контроля над телом.
– Раз Пуп теперь не может колдовать, как же он убрал внизу ту стену? Это не праздное любопытство: а вдруг он возьмет и тем же путем уберет у нас из-под ног лестницу.
– Та стена была лишь временным сооружением. В Ядре подобные вещи – нечто вроде иллюзии. То, что у нас сооружается на короткий срок, может быть в любой момент разрушено своим создателем, неважно, сидит он в светокапкане или гуляет на свободе. Сам понимаешь, что к Оси это не относится. Она создавалась отнюдь не для того, чтобы кто-нибудь взял и развалил ее в одночасье.
– Что ж, утешил… Ладно, тогда скажи, что нам даст купание Держателя?
– Неужто не понимаешь? – Рипу приходилось шагать по лестнице, нести на горбу громоздкую ношу и разговаривать, что было довольно утомительно даже при мощной световой подпитке. Поэтому ответы компаньона постепенно становились все более нервозными. – При воссоединении разума и тела Пуп станет обыкновенным чемпионом и уже не сможет причинить никому никакого вреда. Нам останется лишь скинуть его с Оси, и больше у нас в Ядре не останется врагов.
– А блюстители? – спросил Хриплый.
– Блюстители подчинятся новому Держателю – тому, кто займет место этого ничтожества. То есть мне!
– То есть как это – тебе?! – изумился я, осознав, что адаптер не шутит. – Позволь-ка, мы, кажется, так не договаривались!
– А кто еще из нас может справиться с обязанностями Держателя? – уже с нескрываемым раздражением поинтересовался Рип. – Может быть, ты? Или ты, Архип?.. Кто из вас, шатунов, досконально разбирается в чемпионских законах и устройстве Ядра? Если есть таковые, дерзайте, я не против. Только хочу напомнить, что вы пришли сюда возродить Трудный Мир и вернуться обратно, к своей привычной жизни, семьям, делам… Или я что-то путаю?
– Вы ничего не путаете, уважаемый, – ответил дядя Пантелей. Пока он двигался по лестнице наравне с нами, но я сомневался, что старик продержится молодцом до конца пути. – Поэтому поступайте так, как считаете нужным. Рано или поздно, но мы должны вернуться домой. И вы обязаны помочь нам в этом, раз уж Держатель Пуп отвернулся от нас.
– О горе вам, безумцы! – снова вклинился в наш разговор стреноженый заложник. – Как вы не понимаете, что стоит только мне покинуть Источник, как разразится чудовищная катастрофа! Этот мир создан из моего  Света! И едва он станет прежним – таким, каким был до нашего появления здесь, – и Ядро, и Проекционный Спектр исчезнут! Миллиарды шатунов из тысяч Проекций хлынут к Источнику, и никто, даже новый Держатель, их не остановит. У вас не будет ни времени, ни опыта, чтобы противодействовать столь массированному вторжению!
– Ерунда! – ничуть не смутился Рип. – Ты сам выдумал эту сказку, чтобы пугать своих врагов и завистников. Ничего никуда не исчезнет, все останется на своих местах. Вряд ли ты построил бы свой грандиозный мир таким зыбким. А что, если бы в Источнике внезапно случился сбой и ты оказался временно недееспособен? Маленькая неприятность – и весь результат огромного труда насмарку? Нет, Держатель, я не настолько глуп, чтобы верить в твои страшные истории… И кто тебе вообще разрешал меня перебивать?
– А вдруг он все-таки говорит правду? – робко предположил Тумаков.
– Даже будь это так, что нам терять? – резонно заметил адаптер. – Пуп вам не поможет, а я – помогу. А если катастрофа все же случится, мы с вами окажемся в абсолютно одинаковом положении. И тогда судьба Вселенной будет зависеть от того, кто из нас первым нырнет в Источник. Каковы перспективы, а? Будоражит кровь?
– Да уж… – Я поскреб затылок. – Ну а каковы наши шансы, когда за восстановление Трудного Мира возьмешься ты? Бывшие земляне теперь разбросаны по всему Спектру. Как ты собираешься разыскивать этих шатунов и сгонять их вместе? Из всего того, что ты поведал нам о Ядре и Держателе, понятно, что Пуп никогда не занимался раньше подобной работой. Стало быть, технологии для этого не существует, и не факт, что тебе удастся в скором времени ее создать.
– Я и впрямь много чего успел вам рассказать, – согласился Рип, перебросив «авоську» на другое плечо. – Но кое о чем и умолчал. Просто, знаете, не хотелось раскрывать вам раньше времени такие подробности. Ведь вы так сильно привязаны к своим родственникам, что могли бы превратно истолковать мои слова, расстроиться, а вам и без того потрясений хватало… В общем, с возрождением Проекции все может обстоять намного проще. Совсем необязательно сгонять к Концептору именно тех шатунов, которые представляют собой прежнее человечество. Для этого подойдет любая адекватная по количеству группа обитателей этой Вселенной.
– Что вы такое говорите! – воскликнул в недоумении дядя Пантелей. – Это как же, разрешите спросить, моими близкими вдруг могут оказаться совершенно посторонние люди… тьфу ты – шатуны? Неужели я не сумею раскрыть подмену?
– Не сумеешь, Пантелей, поверь мне, – уверенно ответил адаптер, – поскольку эти шатуны и будут твоими настоящими родственниками. Равно как и тобой может стать абсолютно любой из шатунов. Все мы обретаем индивидуальность только в своих привычных мирах: вы – в Трудном, чемпионы – в Ядре. Вне наших миров мы – лишь идентичные безликие существа, напрочь лишенные того, что вы подразумеваете под понятием «личность».
– Вздор! – бросил Иваныч, упрямо не желающий смиряться с такой неудобоваримой истиной.
– …Концептор делает вас теми, кто вы есть, – продолжал Рип, не обращая внимания на недовольство старика. – Вся ваша динамически меняющаяся каждый миг Вселенная заключена в этом артефакте. Сейчас жизнь в ней, фигурально выражаясь, застыла без движения. Соберите вокруг Концептора необходимое количество шатунов, направьте на него энергию Рефлектора, и Трудный Мир заживет дальше, своим чередом. Образы близких вам людей, друзей, знакомых окажутся спроецированы на произвольно взятых шатунов – точно так же, как это случалось и прежде.
– А если шатунов соберется больше, чем необходимо? Или, наоборот, меньше? – полюбопытствовал Паша.
– Тогда на Земле в скором времени случится небывалый всплеск рождаемости. Или же разразится очередная глобальная катастрофа. Ничего такого, с чем бы человечество еще не сталкивалось.
– Действительно, как все по-чемпионски элементарно, – мрачно заметила Агата. – Плюс-минус миллион жизней – допустимая погрешность… А мы все гадали, почему наш Бог был порой такой жестокий и несправедливый. Оказалось, что он нас просто не любил. Но лично я его понимаю: раскрась-ка на конвейере миллиард безликих кукол и посмотри, сколько любви у тебя к ним останется…

Дабы не омрачать себе и без того дерьмовое настроение, я старался глядеть только вперед. Частое запрокидывание головы в надежде узреть наконец Источник отнимало лишние силы и ничем эту надежду пока не подкрепляло. Терять драгоценные секунды на то, чтобы останавливаться и прислушиваться к погоне, тоже являлось необязательным: блюстителям все равно не удалось бы настигнуть нас беззвучно. Мы и так двигались на пределе возможностей и не могли ни задержать преследователей, ни оторваться от них. Наши преимущества заключались в отыгранной на старте форе и узости лестницы, по которой блюстители не могли передвигаться с той же скоростью, что по открытой местности. Но, учитывая обилие неблагоприятных факторов, толку от тех преимуществ практически не было.
Близость Источника наделила нас прямо-таки нечеловеческой выносливостью. Но этот щедрый дар без остатка тратился нами на то, чтобы только не рухнуть от изнеможения. В Трудном Мире от такой пробежки я и бодряк-прапорщик полностью выдохлись бы минут за пять, а наши товарищи – и того раньше. Однако с момента, как мы начали восхождение, миновало больше часа, а наш дружный коллектив продолжал оставаться на ногах, пусть при этом и подрастерял былую прыть.
Все разговоры давно прекратились. Мы шли к Источнику с угрюмым упорством покорителей Эвереста и при необходимости объяснялись меж собой лишь скупыми фразами и жестами. Заметив, что дядя Пантелей начинает понемногу отставать, прапорщик и Агата взяли его под руки. Паша таким же образом поддерживал Леночку. Легкие у молодой певицы были выносливые, а вот ножки для такой нагрузки оказались плохо подготовлены. Я уже пару раз предлагал Агате поменяться с ней местами, но она отмахнулась – Иваныч пыхтел, как паровоз, и делал все возможное, чтобы не быть обузой для своих провожатых.
Держатель болтался в «авоське» за спиной Рипа и помалкивал. Но явно не от того, что испугался наших угроз. Адаптер все равно не потащил бы светокапкан волоком и не стал снова бить его о стену, поскольку и то и другое задержало бы наше продвижение. Видимо, Пуп обрел твердую веру, что нам по-любому не уйти от гвардейцев, и потому успокоился. Зато его спокойствие прибавило неуверенности мне. Уж лучше бы Держатель нервничал – так была хоть мало-мальская отрада, что наши козни могут увенчаться успехом. А молчание заложника не сулило нам ничего хорошего.
Первым приближение погони обнаружил Рип. Остановившись, он бросил мимолетный взгляд вниз, после чего уверенно изрек:
– Они уже близко. Надо поторопиться.
И прибавил ходу. До нас пока не доносилось подозрительных звуков, но никто не сомневался в словах адаптера, и нам тоже волей-неволей пришлось поднажать. Агата позволила мне заняться ее обязанностями, поскольку для Иваныча, в отличие от молодежи, было уже невозможно самостоятельно форсировать темп. Старик начал спотыкаться, его дыхание сбилось и стало тяжким. Я не на шутку обеспокоился за слабое сердце дяди Пантелея. Он расклеивался на глазах, а впереди у нас лежали еще километры крутого пути, и не было ни минуты времени на отдых.
Ориентиров, за какие мог зацепиться глаз, в шахте не имелось – лишь гладкие серебристые стены да винтовая лестница без начала и конца. Расстояние между витками спирали было метров двести. При помощи несложной геометрии можно было подсчитать, что, поднимаясь на эту высоту, мы пробегали круг более четырехсот пятидесяти метров. Путь, который нам еще предстояло пройти, выглядел огромным, и его никак нельзя было сократить.
Миновало еще полчаса, прежде чем мы четко расслышали гнавшегося за нами врага. Поначалу в этом звуке не было ничего зловещего. Он больше напоминал сипение закипающего чайника, нежели топот и рев тысяч разъяренных громил. Но по мере их приближения в шум начали вплетаться резкие агрессивные нотки и металлический лязг. Издавать последний могла лишь лестница, раскачивающаяся под массой блюстительских тел.
Вскоре показались и сами блюстители. Завидев их, я не сразу сообразил, каким манером они взбираются по шахте. На круговую беготню по лестнице это не походило. К тому же мы не слышали грохота ног по железу – неотъемлемого звука этой погони. Рев, лязг и скрипы уже совершенно отчетливо доносились до нас. Суета тоже была различима невооруженным глазом. Но топот почему-то отсутствовал. Кроме нашего, разумеется, – мы топотали, как поднятое по тревоге отделение солдат.
Пробежав еще три круга этого бесконечного винтового ада, мы раскрыли тайну хитрого вражеского маневра. Блюстители вовсе не намеревались кружить по серпантину, а шли своим, куда более прямолинейным путем. Для передвижения по нему требовалось четыре непременных условия: чудовищная выносливость, сила Геркулеса, обезьянья сноровка и огромное количество соратников, ибо даже сотне верхолазов проделать такое массовое трюкачество было бы не по зубам. Гвардия Пупа отвечала всем необходимым условиям. А полное презрение к страху и слепая одержимость помогали гвардейцам рваться наверх, не считаясь с потерями, неизбежными при столь рискованном восхождении.
Издалека казалось, будто по шахте поднимаются не человекообразные создания, а стая муравьев, убегающих из горящего муравейника через пустотелый ствол дерева. Тысячи блюстителей карабкались с витка на виток, используя их лишь в качестве точек опоры. По стенам шахты двигалась сплошная масса копошащихся тел, которая живо воскресила у меня в памяти гравюру какого-то средневекового художника, где в таком же мерзком виде изображался не то ад, не то ведущая к нему дорога. Правда, на той картинке грешники выглядели либо худосочными, либо, наоборот, тучными. А эта массовка сплошь состояла из одних громил, коих можно было ссылать в ад только за одну уродливую внешность.
Сонм гвардейцев удерживался на стенах шахты благодаря исключительно лестничной спирали, как толстый слой штукатурки – на обрешетке. Перепрыгнуть сразу с витка на виток блюстители не могли и потому преодолевали длинные пролеты, цепляясь друг за друга. Взбираясь на очередной плацдарм, первопроходцы заполняли собой пространство между витками до тех пор, пока их «куча мала» (иного определения не подобрать) не позволяла другим блюстителям залезть на следующий ярус по головам собратьев. Все это происходило довольно быстро – преодоление одного пролета отнимало у гвардейцев не более двух минут.
Облепивший шахту блюстительский рой сильно сузил ее жерло, и, глядя в него, нельзя было определить, далеко ли находится вражеский арьергард. Если предположить, что за нами гнались все гвардейцы Ядра, они могли растянуться вниз на несколько километров. Иногда какой-нибудь нерасторопный блюститель, а то и не один, срывался в этот живой колодец и уносился вниз. Собратья даже не пытались поймать бедолаг. Рой двигался как единый организм, но никакого товарищества среди гвардейцев не было. Чувство локтя, которое они демонстрировали нам у чертогов Чича, являлось для блюстителей не более чем заданной программой поведения, которая включалась и отключалась по мере надобности. Как и прочие заложенные в них Держателем установки.
Я глянул вверх в очередной отчаянной надежде узреть конец нашего пути, но, к сожалению, так и не обнаружил никаких изменений. Сколько еще витков мы пробежим, прежде чем блюстители нас настигнут? Шесть, семь… Но в любом случае не больше десяти, это точно. В пределах видимости лестница совершала еще как минимум тридцать оборотов, сходясь с колодезными стенами в далекой точке перспективы. Эх, воспарить бы сейчас вверх, подобно птице или посредством турбулентного потока… Но, увы, даже в самом центре Вселенной нам приходилось рассчитывать лишь на свои крепкие ноги – единственное спасение в этом нелегком испытании.
Впрочем, как ни прискорбно было это осознавать, но для одного из нас оно подошло к концу…
Дядя Пантелей в очередной раз споткнулся и, несмотря на то что мы с Хриплым поддерживали его, не устоял на ногах и обессиленно осел на ступеньки. На наши попытки помочь ему подняться Иваныч лишь помотал головой и грубо оттолкнул протянутые ему руки.
– Ты чего, батя? – возмутился Охрипыч. – А ну бросай эти фокусы! Мы с братком тебя тут не оставим, и не мечтай!
– Уходите! – просипел дядя Пантелей, с трудом поднимаясь на четвереньки и снова отпихивая наши руки. – Ну же, кому говорят! Если вам повезет, значит, еще увидимся! Если нет… Спасибо за все и прощайте!
Прапорщик глянул на меня и состроил выразительную мину: дескать, нечего батю слушать – хватаем его под мышки и все дела. Я согласно кивнул. Однако, едва мы с Хриплым собрались вновь обуздать заартачившегося старика, он отчебучил такое, что вынудило меня на некоторое время напрочь утратить дар речи.
Смекнув, что мы с Хриплым так легко не отступимся, Иваныч притворился, что поддался на наши уговоры и готов идти дальше. Но как только мы помогли ему подняться, он тут же вырвался от нас и, шагнув на подгибающихся ногах к краю лестницы, нырнул в шахту прямо вниз головой…
Я еще не успел отдышаться и потому буквально поперхнулся криком. Прапорщик, наоборот, заорал благим матом и замахал руками, но было поздно – трагедия случилась, и предотвратить ее мы уже не могли.
Мы подскочили к провалу сразу, как только Иваныч сиганул с лестницы, и успели пронаблюдать за постигшей старика участью. Дядя Пантелей падал в пропасть без крика, демонстрируя нам стальную выдержку и решимость, с которой он осуществил задуманное. Очевидно, мысль избавить нас от опеки над ним давно зрела в голове старика, и он успел морально подготовиться к своему нелегкому поступку. Так же, вероятно, наш друг верил, что его сердце не выдержит и откажет задолго до того, как он достигнет дна шахты. Это и позволяло Иванычу спокойно глядеть в глаза смерти… Вернее, уготованного ему чемпионами незавидного бессмертия.
Примерно километр разделял нас и блюстителей, что в прямом смысле прыгали от злости на стены. Дядя Пантелей пролетел это расстояние, не издав ни звука, но миновать беспрепятственно вражеский рой у Иваныча не вышло. Едва он поравнялся с гвардейцами, как весь авангард рвущейся вверх армии набросился на беззащитное тело старика, словно огромная стая пираний на плывущую прямо им в пасти добычу.
Живое жерло за Иванычем на миг закрылось, а затем ком, образованный вцепившимися в дядю Пантелея гвардейцами, провалился и понесся вниз по колодцу, подобно огромному поршню. Вместе со стариком в шахту рухнуло, по меньшей мере, три сотни блюстителей, не считая тех, кого стремительно набирающий скорость ком сшиб со стен и увлек за собой. Если при этом Иваныч был разорван на части, мы такого ужаса уже не видели. Как не слышали и криков товарища, утонувших в кровожадном реве блюстителей.
Несколько секунд, и агрессивная суматоха в стане врага прекратилось, а мы с Хриплым все не могли оклематься от потрясения.
– Дядя Пантелей! – пронзительно закричала Леночка. Запоздало обернувшись, она не увидела разыгравшейся позади трагедии, но мгновенно поняла, что произошло.
Тумаков и Банкирша, подобно мне, разинули рты и были не в состоянии вымолвить ни слова. А вот Рип никак не отреагировал, лишь бросил через плечо «Поторопитесь!» и зашагал дальше. По нашим понятиям, такое равнодушие выглядело оскорбительным, но по чемпионским – вполне обыденным. Поэтому обвинять нашего компаньона в жестокосердии было нельзя.
– Э-э-эх, батя! Что ж ты та-а-ак!.. – в сердцах протянул Охрипыч, покачав головой, после чего положил руку мне на плечо и кивнул на замерших товарищей. – Ладно, браток, потом помянем Иваныча, как полагается. Давай проваливать отсюда. Авось добежим…
– Прощай, дядя Пантелей, – буркнул я, кое-как проглотив вставший поперек горла комок из не вырвавшегося наружу крика. – Будь уверен – мы еще встретимся. Не сегодня, так скоро…

Безрассудный, но исполненный благородства поступок дяди Пантелея оказал нам еще одну услугу. Идущие во главе армии блюстители скопом накинулись на Иваныча и унеслись на дно шахты вместе с жертвой, отчего лишенная авангарда вражеская масса оказалась отброшена на один ярус вниз. Отсрочка была, в общем-то, незначительная. Но после того как по устилавшему колодец рою пронесся ком из множества тел, блюстительские атакующие порядки оказались нарушены, и в рядах гвардейцев возникла неразбериха; хотя «порядки» и «ряды» будут, конечно, для этой оголтелой своры донельзя утрированными определениями.
Смятение врага, а также заметно возросшая скорость нашего продвижения (прости меня за такие слова, Иваныч, но ведь именно ради этого ты нас и покинул) позволили нам оторваться от блюстителей аж на четыре круга. Яснее ясного, что вскоре «акробатическая труппа» должна была отыграть это преимущество. Но пока ее и нас разделяло полтора километра пропасти, мы продолжали борьбу за будущее человечества, какой бы безнадежной она ни казалась.
Надо отдать должное Агате, Леночке и Паше, они стоически перенесли потерю товарища и, будучи шокированы, не впали в истерику, а сумели взять себя в руки и продолжить восхождение. То ли на нашем самочувствии сказывалось приближение Источника, то ли у нас, как у марафонцев, открылось второе дыхание, но нам удавалось удерживать достаточно бодрый темп, не ощущая прилива усталости. Она продолжала оставаться на одном уровне, не уменьшаясь и не перерастая в изнеможение. Это позволило привыкнуть к ней и игнорировать ее, подобно тому, как человек может ходить на работу, игнорируя насморк. Конечно, как и в случае с насморком, нас тоже могли подстерегать в будущем какие-нибудь болезненные осложнения, но сейчас мы о них совершенно не задумывались. Есть порох в пороховницах, и ладно. А до будущего еще следовало дожить.
– Слушай, браток, – вполголоса обратился ко мне прапорщик с оглядкой на бегущих позади Тумакова и женщин. Охрипыч говорил с паузами, стараясь, чтобы не сбилось дыхание. – Есть одна мыслишка… Короче, когда те бугаи опять нас догонят… я тоже прыгну… Видел, как батя нас выручил?.. Вот и я попробую… Пять-шесть минут – это, ясен хрен, немного… Но в нашем случае и они лишними не будут, верно?.. А ты уж постарайся, доведи дело до конца… Ради моих Валерки и Дуси… Ради внуков Иваныча, ради этих ребят… – Хриплый кивнул на Леночку и Пашу. – Да и вообще ради всего нашего Трудного Мира… Обещаешь, браток?.. Не клянись, не надо – не люблю клятв… Просто пообещай.
– Заметано, Охрипыч, – ответил я, не став отговаривать прапорщика от его затеи, поскольку по решительному взору товарища видел, что это бесполезно.
– Вот и молодец, – удовлетворенно кивнул Хриплый. – И за буржуями присмотри… Они ведь только хорохорятся… а на самом деле, как дети малые, чес-слово… Пригляди за ними хотя бы столько, сколько получится… Лады?
– Лады, – снова подтвердил я, хотя мы оба прекрасно понимали, что на сей раз защитить наших спутников от блюстителей я уже вряд ли сумею…
Дав мне последний наказ, прапорщик немного сбавил ход: пропустил вперед Агату, а сам побежал рядом с молодежью, почти по самому краю лестницы, дабы держать врага под наблюдением и, когда придет пора, мгновенно осуществить задуманное. Охрипыч не стал отставать от группы, поскольку это сразу вызвало бы у «буржуев» ненужные подозрения. Его акция должна была пройти быстро и четко, безо всяких отговоров и прощаний.
Я искренне надеялся, что прапорщику не придется идти по стопам дяди Пантелея. Но здравый смысл подсказывал мне, что как ни крути, а никуда нам от этого не деться. Еще один хороший человек обрекал себя на заклание, чтобы я получил возможность исправить совершенную мной ошибку. Надо ли упоминать, как отвратительно чувствовал я себя от такой мысли?
Как и прогнозировалось, уже через четверть часа блюстители наверстали упущенное и принялись снова сокращать дистанцию. Теперь, когда расстояние между нами и врагами стало небольшим, мне казалось, что мы и вовсе топчемся на месте, а гвардейцы несутся вверх с еще большей резвостью. Впрочем, это могло и не быть обманом зрения. Цель блюстителей находилась от них куда ближе, чем наша – от нас. Поэтому им было не грех и поднажать. Ну а нам – в очередной раз задрать головы и с сожалением убедиться, что наверху не виднеется даже мало-мальского просвета. Иными словами, грош цена была обещаниям, данным мной Охрипычу, и он осознавал это не хуже меня.
Я бежал следом за Рипом и постоянно оглядывался, поскольку хотел непременно засвидетельствовать, как наш героический прапорщик совершит свой подвиг. Хотя бы таким образом, но я должен был оказать ему последнее почтение. Возможно, Агата и молодежь начали понемногу догадываться, с чего я забеспокоился. Наш разговор с Хриплым они не слышали, но отлично видели, как мы шушукаемся, а уж додумать остальное не составило бы труда даже для нашей легкомысленной блондинки (да простит меня милейшая Веснушкина, но кроме нее больше для такого примера здесь выбрать было некого).
Я ожидал, что товарищи вот-вот начнут задавать вопросы и рассекретят замысел прапорщика, но ему так и не пришлось ни перед кем объясняться. Наше бегство, горький финал коего был уже предрешен, неожиданно подошло к концу. Нет, отнюдь не счастливому, но если для одних членов нашей команды это был действительно конец, то другим была дарована лишь отсрочка. А вот кому из нас повезло больше, говорить было пока рановато…

Рип, что все время бежал первым и задавал темп остальным, внезапно сбавил скорость и позволил мне его догнать. Я обратил внимание, что при этом адаптер держится со мной, что называется, ноздря в ноздрю. Кажется, он даже старался шагать таким образом, чтобы наши ноги синхронно ступали на одну и ту же ступеньку. Я решил, что адаптер желает мне о чем-то поведать, но он помалкивал.
– В чем дело? – не вытерпел я, после того как в очередной раз обернулся и убедился, что отважный прапорщик еще нас не покинул.
Рип поднял ладонь, велев повременить с расспросами, но руку не опустил, продолжая держать ее так, словно готовился дать отмашку на старт. Я с тоской подумал, что если у меня и получится взять очередное ускорение, то лишь на ближайший лестничный виток. Тело и без того ныло, как побитое, а хрящи коленных суставов, судя по ощущениям, давно перетерлись в порошок. Да и был ли вообще смысл в этом ускорении?
Нас и блюстителей разъединяло всего два витка лестницы – расстояние, которое враги преодолеют в ближайшие три-четыре минуты. Я полагал, что Хриплый ждет, когда преследователи подберутся поближе, чтобы его прыжок получился как можно более неожиданным. Не исключено, что теперь гвардейцы предвидели такие сюрпризы и были готовы изловить прыгуна ценой минимальных потерь. Поэтому чем меньше прапорщик давал блюстителям времени на подготовку, тем больше была вероятность, что наш камикадзе вновь дезорганизует вражеское наступление.
Рип пробежал с поднятой рукой недолго. Не успел я толком настроиться на рывок, как адаптер бросил «Сейчас!» и резко опустил ладонь.
А в следующую секунду мне в лицо словно ведро воды выплеснули. Мир перед глазами вдруг расплылся, а через миг вновь обрел четкость. Все произошло столь быстро, что я даже не успел прикрыть лицо руками, как поступил бы инстинктивно, окати меня и впрямь кто-нибудь водой.
Причину случившегося я раскрыл уже после того, как едва не свернул себе ступни, угодив в невесть откуда возникшую на лестнице ловушку. Пережив кратковременное расстройство зрения, я сделал еще три шага, а потом ноги вдруг стали непослушными, и я растянулся ниц, чуть было не уронив армиллу в шахту. Перед лицом мелькнули безразмерные ботинки Рипа, который только что бежал рядом со мной. Я сомневался, что адаптер остановится и поможет мне встать, но, вопреки моим ожиданиям, он остановился. Руку помощи, правда, не протянул, но и на том спасибо.
Чертыхаясь, я поднялся со ступенек и тут же понял, что настоящие неприятности выдались не у меня, а у следовавших за мной товарищей. Всему виной был слой прозрачного, как хрусталь, льда, который в мгновение ока перекрыл шахту поперек, подобно встроенной в телескоп линзе. Скорее всего, это и был хрусталь или стекло – «линза» не таяла и не источала холод. Просто, когда я увидел, на чем теперь стою в одних носках, в первую очередь подумал именно о льде. Он и лишил меня ботинок, что накрепко вмерзли в него подошвами, отчего я упал и поневоле разулся. Возникни ледяной покров мгновением раньше и захвати мне ноги по щиколотку, я уже вряд ли освободился бы из этого капкана и вдобавок порвал при падении сухожилия.
Откуда здесь нежданно-негаданно взялся прозрачный барьер, выяснять было некогда. Вероятно, это затвердела та самая субстанция, переход сквозь которую я воспринял как оптическое искажение окружающего пространства. Мне требовалось срочно вызволять из ловушки друзей, положение коих сложилось куда более плачевно. Агата была скована льдом по пояс, гневно кричала и пыталась руками разломать вокруг себя незримую преграду. Охрипыч делал то же самое, только сквернословил намного ужаснее и колотил по льду с противоположной стороны, поскольку на этой торчала лишь голова прапорщика. Судя по самочувствию бедолаги, способного нормально дышать и разговаривать, ловушка не душила его, а лишь плотно обхватила за шею, словно невольничья колодка. На вид препятствие было толщиной примерно со спичечный коробок, так что, будь это даже обычный лед, разбить его кулаками было проблематично.
Тумаков и Веснушкина немного отстали от прапорщика и потому сумели избежать коварного ледового плена. Лишь примерзший ко льду клок зеленых волос, вырванный из Пашиной прически, говорил о том, что Свингу не хватило всего секунды, чтобы разделить участь прапорщика. Вот только везением это нельзя было назвать. Положение у молодежи складывалось столь же незавидное, как у Агаты и Хриплого. Блюстители продолжали стремительное восхождение и уже через пару минут должны были вторгнуться на этот виток лестничной спирали. Юноша и девушка бросились к прапорщику и усиленно взялись помогать ему высвободиться. Но проку от их ударов не было – чтобы раздолбить такое препятствие, требовался тяжелый шанцевый инструмент, а то и отбойный молоток.
Возможно, Агате посчастливилось бы выбраться из капкана, попадись она в него одной из двух наиболее объемных частей своего почти эталонного тела. Но вот ведь досада: ловушка захлопнулась у Банкирши аккурат на талии, бережно сохраняемой Агатой в угоду не стареющей моде на стройные фигуры. Само собой, что протиснуться в столь узкое отверстие наша красавица не могла ни вверх, ни вниз. Никогда раньше не предполагал, что стремление быть привлекательной может обернуться для женщины таким неблагоприятным образом. В этой пикантной ситуации и Памела Андерсон крепко пожалела бы, что вместо увлечения пластической хирургией она не посвятила свою беспутную жизнь тяжелой атлетике.
Я подскочил к Агате и начал усердно молотить пятками по окружающему ее льду, хотя сразу понял, что это бесполезно. Ощущение было таким, будто я пинал танковую броню. Я вмиг отбил себе обе ступни, а на прозрачном барьере не появилось ни единой трещинки.
– Помогай! – крикнул я Рипу, надеясь, что его массивные ботинки совладают с неподатливым льдом. – Быстрее, мать твою! Чего стоишь?
– Бесполезно, Глеб, – отозвался адаптер, и не думая бросаться на подмогу. – Нам не спасти твоих друзей. Это – фильтр-отсекатель. Последняя преграда на пути к Источнику, о которой мне известно. Беспрепятственно фильтр пропускает только Держателя и двух его сопровождающих. Если таковых окажется больше, им попросту перекрывается путь. Лишь блюстители могут сломать эту преграду, да и то не сразу. Поэтому прекрати напрасно терять время и давай двигаться дальше. Здесь мы твоим товарищам не поможем. Это можно сделать только там.
Он указал вверх.
– А ну шарахни этого гада об лед! – не отступал я, свирепея и уже плохо соображая, что говорю. – Никто не делает фильтры вечными – на то они и фильтры, чтобы их менять! Пусть Пуп уберет его, как убрал ту временную стену!
– Да если бы Пуп мог это сделать, он убрал бы фильтр еще до того, как мы на него напоролись! – ответил Рип. – Неужели он оставил бы на пути блюстителей этот заслон? Ведь пока они его сломают, мы уже будем у Источника!
«Какого, к херам собачьим, Источника?! Где ты, кретин, видишь Источник?!» – хотел в ярости заорать я, но, глянув вверх, узрел, что обстановка над головой радикально преобразилась. До выхода из шахты было действительно рукой подать: всего пять витков лестничной спирали! Выходит, фильтр-отсекатель не только осуществлял «фэйс-контроль», но вдобавок создавал защитный мираж – иллюзию бесконечности, обязанную сбивать с толку и отпугивать своей неприступностью незваных гостей вроде нас. Отсюда следовало, что и сама Ось была определенно ниже, чем казалась издалека. В обители Пупа такие фокусы были в порядке вещей: вспомнить хотя бы тот теремок при входе в Ось, вроде бы маленький снаружи, но весьма просторный внутри.
– Глеб! – дернув меня за штанину, крикнула Агата.
Я зыркнул на Рипа ненавидящим взглядом и, дабы не смотреть на зажатую льдом подругу свысока, присел возле нее с видом ожидающего нагоняя школьника.
– Рип прав, Глеб, – нежно взяв меня за руку, продолжила Банкирша. Она и прапорщик прекрасно осознавали, что все кончено, и потому не собирались молить меня о спасении. – Иди, не задерживайся! Сделай то, что должен. А это тебе на память!
И, притянув меня к себе за шею, впилась мне в губы страстным поцелуем. И пусть он продолжался очень недолго, им было сказано абсолютно все, что хотела сказать мне Агата. Даже то, в чем она, возможно, никогда не призналась бы мне вслух. Получилось ли у меня так же емко выразить ответные чувства, не знаю. Но я постарался. Надеюсь, Агата меня тоже поняла.
– Иди, браток! – напутствовал меня бодрящийся из последних сил Охрипыч. – Иди и не оглядывайся! Прости, что не могу пожать тебе руку, – сам видишь, влип в дерьмо по самые уши! Иди и помни, о чем мы с тобой недавно говорили!
Паша и Леночка прекратили бесплодные попытки пробиться сквозь преграду и прильнули к ней, будто дети – к иллюминатору самолета. Они явно расслышали, о чем говорили Банкирша и Охрипыч, и теперь смотрели на меня такими пронзительными взглядами, что моя спящая беспробудным сном совесть вдруг заметалась, словно узрела в своих сновидениях кошмар. Я растерялся, понятия не имея, что сказать молодежи, обреченной с минуты на минуту испытать уже самый что ни на есть реальный ужас. Впрочем, Веснушкина и Тумаков избавили меня от обязанности что-либо говорить. Отвернувшись и от ледяного барьера, и от блюстителей, юноша и девушка заключили друг друга в объятья и зажмурили глаза. Кажется, Паша продолжал успокаивать Леночку, волнение которой выдавали лишь ее дрожащие плечи и катившиеся из-под прикрытых век слезы…
Не в силах больше смотреть на эту душераздирающую картину, я развернулся и как был в одних носках, так и направился к Рипу. Только напоследок обернулся к Агате и одними губами прошептал ей «прости». Она ответила мне в такой же скупой, но доходчивой форме: ненадолго прикрыла глаза и молча кивнула.
А сзади, под прозрачным барьером, к моим товарищам, подобно вулканической лаве, уже подступала неисчислимая армия блюстителей…
– Правильное решение, Глеб, – оценил Рип сделанный мной нелегкий выбор. – Я всегда знал, что на тебя можно положиться…
И осекся, узрев в сантиметре от заменявшей ему лицо держательской печати лезвие опасной бритвы.
– Ну, сука, теперь только попробуй меня кинуть! – яростно вращая глазами, пригрозил я адаптеру. – Плевать, кем ты там станешь: вторым Держателем или дерьмом собачьим! Вздумаешь нае…ать Лингвиста – где угодно найду и удавлю на собственных шнурках! Ты меня понял?.. Понял, я спрашиваю?!
– Я все понял, – невозмутимо ответил Рип и с издевкой добавил: – Отлично! Вот таким боевым ты мне сейчас и нужен. Постарайся не растерять свою злость – она нам еще понадобится. А теперь прекращай угрозы и идем, доделаем то, зачем мы сюда пожаловали!..

Глава 15

– Ты ведь с самого начала знал о фильтре-отсекателе, да? Знал и никого о нем не предупредил? – спросил я Рипа, когда мы с ним вышли на предпоследний лестничный виток – практически финишную прямую. Это были мои первые внятные слова с того момента, как я закончил выпускать пар и размахивать перед адаптером бритвой.
– Да, знал, – не стал отрицать Рип. – И что это меняет? Ну, сказал бы я вам заранее, что до Источника суждено дойти лишь одному из вас, а дальше? Вы стали бы тянуть спички, кому идти, а кому остаться? Только я все равно из всей вашей группы выбрал бы тебя, пусть наше знакомство и началось со взаимного кровопролития. Для такого дела, как это, нужен человек, меньше всего обремененный моральными предрассудками. Готовый, как верно ты выразился, давить врагов на их собственных шнурках и не задавать лишних вопросов… Хотя, должен признать, каждый из вас внес посильный вклад в то, что мы с тобой находимся сейчас здесь, а не в Беспросветной Зоне или на Гашении. Также могу теперь сознаться, что идея свергнуть Держателя и занять его место родилась у меня сразу, как только я понял, что в Карантинную Зону прорвались шатуны из Трудного Мира вместе со своим Концептором. Это был мой единственный шанс на спасение, которое, как ты понимаешь, оказалось бы невозможным, пока Пуп контролировал Источник. Вы помогли мне добиться моей цели, а я помогу вам добиться вашей, благо это уже не так сложно, как в моем случае. Ты можешь мне верить, а можешь и нет – твое дело. Скажу лишь, что если Пуп потерял интерес к Трудному Миру, то меня он до сих пор продолжает интересовать. А стало быть, как Держатель я для вас – наиболее подходящая кандидатура. Или ты возражаешь?
– А что, есть альтернатива? – огрызнулся я, после чего постарался унять волнение (следует ли уточнять, каких внутренних усилий и компромиссов мне это стоило?) и сосредоточиться на грядущей работе, явно не такой простой, как могло показаться со слов Рипа.
– Рад, что здравомыслие тебя не покинуло, – заметил адаптер. – Сейчас мы с тобой находимся в таком месте, где может произойти все, что угодно. Я был осведомлен о фильтре-отсекателе, потому что подобная ему система безопасности находится и на противоположной стороне Оси, перед Рефлектором – Пуп опасался его разрушения недоброжелателями не меньше, чем атаки на Источник. А вот что скрывается за фильтрами, знает только Держатель и те немногие чемпионы, кому довелось там побывать. Обрати внимание: Пуп помалкивает и не предлагает нам сделку, хотя, по идее, уже должен был. Это меня тревожит, так что надо держаться начеку…
Я старался не смотреть вниз – туда, где остались мои несчастные товарищи, – и все ждал, когда до меня донесутся их крики. Блюстители уже добрались до барьера и колотили в него своими увесистыми кулаками. Этот нескончаемый барабанный бой и приглушенный фильтром рев тысяч глоток бросали в озноб даже на расстоянии. Я был уверен, что гвардейцы просто-напросто вырвут прапорщика и Банкиршу из их ловушек, оставив первого без головы, а вторую – дичайшим образом разодрав пополам. Несмотря на то что Паша и Леночка избежали стеклянных колодок, вряд ли это облегчило участь молодых людей. Они могли быть разорваны любыми способами, причем куда более жестокими, чем те, что грозили Агате и Хриплому.
Я имел шанс избавить их от страданий, если бы по выходу из Оси сразу швырнул Концептор вниз, подальше отсюда. Возможно, тогда он перестал бы на нас воздействовать, товарищи приняли бы истинное обличье шатунов и, вероятно, вместо земной боли ощущали не столь мучительный холод. Впрочем, это была лишь теория. Во-первых, при переходе из одной реальности в другую боль могла не исчезнуть, а только видоизмениться. А во-вторых, мне без поддержки Концептора нельзя было и шагу ступить. В общем, на данную тему не стоило даже заикаться.
Криков снизу так и не последовало. Не сказать, что это было странно, но меня такое положение дел удивило. Не сумев пересилить искушение, я не удержался и глянул вниз. С почти что километровой высоты фильтр казался размером с компакт-диск, а вмурованная в него Банкирша – не больше букашки. Находившаяся неподалеку от нее голова Охрипыча была отсюда уже не видна, но, надо полагать, она все еще находилась на плечах; разве только ее оторвали так быстро, что прапорщик не успел вскрикнуть, но это маловероятно. Агата определенно была в порядке: я мог видеть, как она обеспокоенно озирается и машет руками. Страх, который она испытывала, наверняка являлся самым жутким страхом в ее жизни. Ощущения Банкирши были сродни ощущениям пловца, окруженного стаей акул. Акулы кишели возле него и пока не нападали, однако не оставалось сомнений в том, что рано или поздно они вонзят зубы в выбранную жертву. Ожидание этой минуты могло свести с ума кого угодно. Хотя в положении Агаты сумасшествие было бы скорее благом, нежели усугубляющим трагедию обстоятельством.
Ясно, что блюстители решили не трогать обездвиженных пленников до той поры, пока не будет разрушена преграда. Также очевидно, что Тумаков и Веснушкина такой отсрочки не получили. С высоты копошащиеся под прозрачным фильтром блюстители походили на червей в стеклянной банке. Если Паша и Леночка еще находились там, а не были отправлены вслед за Иванычем, тогда им следовало лишь посочувствовать… Как, впрочем, и остальным шатунам-революционерам, включая меня.
– Простите… – шепотом повторил я, обращаясь ко всем несчастным товарищам, и больше не оглядывался. Отныне мои мысли были устремлены к Источнику, ибо только там мы могли обрести наше спасение…

Помнится, в далеком детстве я и мои приятели обожали, раскрыв рты, выслушивать истории одного из заводил нашей уличной компании, чей отец имел весьма редкую специальность промышленного альпиниста. Я рос в те годы, когда подростки уже не увлекались повально какой-либо одной романтической профессией – вроде космонавта, военного или моряка, – как, по рассказам моего отца, происходило в его послевоенную молодость. В восьмидесятые кумиром для мальчишек мог стать кто угодно, даже такие негероические личности, как смотритель стрелкового тира (знай бери с работы казенную винтовку да стреляй на пустыре по бутылкам и воробьям, сколько душе угодно), киномеханик (бесплатное кино каждый день – предел моих мальчишеских грез) или мороженщик (тут вообще без комментариев). Если выстроить в ряд представителей всех профессий, какими я мечтал заниматься в детские годы, то вышла бы довольно внушительная шеренга. И в ней, конечно же, присутствовал промышленный альпинист, об экзотическом и рискованном труде которого мне так часто рассказывал мой дворовый приятель.
Немаловажную роль в заинтересованности мной данной специальностью сыграл талант рассказчика, а уж он-то – талант – у сына того верхолаза имелся в избытке. Особенно меня впечатлила история о том, как бригада промышленных альпинистов ремонтировала трубу калиногорской ТЭЦ – высоченное кирпичное сооружение, прозванное в народе «Везувием», поскольку его дым в ясную погоду был виден на огромном расстоянии. Даже если рассказчик тогда приврал – а наверняка так оно и было, – для меня это не имело принципиального значения. Развесив уши, я внимал драматичному повествованию о том, как отважные верхолазы под порывами ураганного ветра ведут монтажные работы, перемещаясь по верхотуре на тонких страховочных тросах. А потом усаживаются покурить, свесив ноги с верхушки «Везувия», да бравируют, поплевывая на птиц и взъерошивая руками кучерявые облака… Этих захватывающих историй оказалось достаточно, чтобы я без оглядки влюбился в профессию промышленного альпиниста на пару месяцев. То есть до той поры, пока после очередного похода в кинотеатр стезя киномеханика снова не показалась мне единственно правильным выбором моего тогда еще светлого будущего…
Почему я вспомнил о своих детских мечтах именно сейчас, когда мы с Рипом вышли к Источнику, чтобы искупать в нем властелина этой Вселенной? Все очень просто. Преодолев последние лестничные ступени, мы оказались, по сути, на верхушке циклопической трубы, на фоне которой калиногорский «Везувий» выглядел как зубочистка рядом с флагштоком. Диаметр выходного жерла шахты оставался неизменным – все те же полторы сотни метров. Толщина кольцеобразной стены, по которой нам предстояло ходить, – порядка десяти. Ну и, само собой, цель нашего дерзкого рейда находилась на своем месте. Как, пожалуй, и сотню миллиардов лет до этого.
Первое, о чем я подумал по выходу из колодца, было вовсе не «О великий Источник!», а «Какое счастье, что здесь всегда безветренная погода!». Уж не знаю, почему я не сумел проникнуться важностью момента. Возможно, после потери товарищей мое сердце вконец очерствело, а возможно, потому, что наш выход к Источнику выглядел более чем обыденно – ни дать ни взять парочка тех самых альпинистов, вскарабкавшихся на трубу ТЭЦ, чтобы почистить сажу да зацементировать трещины. Банально, скажете вы. Увы, это так, соглашусь я. Но не подобным ли образом в Трудном Мире происходила львиная доля всех эпохально-исторических событий? Кто сегодня скажет, как вел себя Колумб во время первой высадки на американское побережье: толкнул матросам приличествующую случаю речь или просто молча отошел в кустики справить нужду?
Вот и меня первым делом порадовал не Источник, а отсутствие ветра, что на такой высоте мог бы сделать нашу задачу совершенно невыполнимой. А Источник… Да, о нем тоже можно было сказать много восторженных слов. Но только в том случае, если бы я угодил сюда, минуя все предшествующие этой встрече злоключения. Однако, насмотревшись в Ядре на гораздо более удивительные чудеса, я взирал на Источник, как пасущаяся в сочной траве корова – на протянутый ей клок сена. Будь со мной сейчас пятеро моих товарищей, они точно нашли бы что сказать, особенно Паша Свинг («Ва-а-ау!») или Охрипыч («Епическая хренотень!»). А вот у меня как-то не получалось оценить по достоинству величайшее сокровище этой Вселенной. Да и не больно-то хотелось в одиночку восторгаться тем, что в равной степени было заслужено всеми нами.
Но, так или иначе, момент действительно выдался торжественный, а посему было бы верхом неприличия не поведать об Источнике хотя бы в общих чертах. Про излучаемый им Свет, который не слепил глаза, а, наоборот, благотворно воздействовал на сетчатку, я уже упоминал и не однажды. Вблизи Источник сиял подобно дюжине солнц, но мы могли смотреть на него не отрываясь сколь угодно долго. Но к обилию Света я был заранее готов, а вот видом главной вселенской святыни оказался, признаться, обескуражен. Я стоял перед Источником и взирал… на увеличенную копию той самой армиллы, что находилась у меня в руке. Те же пропорции, та же отделка, такого же цвета бриллианты… Только габаритами это собранное из разновеликих колец устройство соответствовало куполу храма Христа Спасителя и не имело вертикальной стойки, к которой крепились кольца. Они попросту свободно висели в воздухе, как и подставка-основание этого огромного астрономического инструмента – большая, похожая на светопланер, квадратная платформа.
Впрочем, я оговорился. Это у меня была при себе копия, а прямо перед нами находился оригинал, с которого Держатель и «срисовал» облик своих Концепторов. У Источника тоже отсутствовала строго определенная форма, а имелась, со слов Рипа, лишь выставленная напоказ голимая сущность (лично мне трудно было представить, как такое возможно, даже после всего, на что я успел здесь насмотреться). Мой разум, не мудрствуя лукаво, снова преобразил эту бесформенную сущность в армиллу и оставил меня теряться в догадках касательно логики данной метаморфозы. Ну да бог с ней, с армиллой! Как-никак все-таки она имела прямое отношение к космическим сферам. Но вот бы удивились сейчас дядя Пантелей и Паша, первый из которых узрел бы Источник в образе монументального бюста Ленина, а второй – пивной кружки емкостью с железнодорожную цистерну!
Забавно, наверное, вышло бы…
Суперармилла – дабы не путаться, буду называть «оригинал» так – парила аккурат над центром колодезного жерла. Поначалу я растерялся, понятия не имея, как мы попадем к Источнику. Но, приглядевшись, мне удалось обнаружить связывающий его с Осью узенький – шириной всего с тетрадный лист – мостик. Его даже и мостом нельзя было считать: обычный квадратный брус, какие используют при строительстве домов, только изготовленный из хромированного железа. Располагалась эта возведенная над бездной тропа на стороне, диаметрально противоположной выходу из шахты. Нам с Рипом предстояло совершить последнюю короткую пробежку, благо на сей раз по ровной, а не наклонной дороге.
Поток Света возле Источника был настолько интенсивным, что вся накопившаяся во мне усталость начала покидать тело, словно влага из выстиранной и вывешенной на солнце простыни. Должно быть, за секунду я впитал в себя столько живительной энергии, сколько какой-нибудь шатун из Беспросветной Зоны не получает и за тысячу лет. Глянув с высоты на охранный периметр и чертоги посредников, я без особого удивления обнаружил, что внизу нет ничего, кроме свинцового неба. Выше оно по-прежнему становилось розовым, а затем – лазурным, что хоть немного разнообразило окружающий мир. В нем существовали только Ось и Источник, а вокруг них на огромное расстояние простиралась трехцветная пустота.
Хотя что-то притягательное в ней все же было. Вместе с приливом сил я ощутил, как во мне зарождается беспричинное желание сигануть с Оси и пережить ни с чем не сравнимое чувство свободного полета. Даже страх высоты куда-то выветрился. И на кой ляд мне вообще дался этот Источник? Что в нем особенного? Взглянул на него, утолил любопытство, и ладно. Осталось лишь шагнуть на край, расставить руки в стороны, оттолкнуться – и привет, полная свобода! Лети куда хочешь, делай что хочешь, а Свет даст мне все, что необходимо для жизни. Неужели я и впрямь хочу променять этот простой и безграничный мир на опостылевший Трудный?..
– Не смотри туда! – одернул меня Рип, подкрепив свое предупреждение чувствительным тычком в спину, от которого ход моих мыслей тут же вернулся в нужное русло. – Небось решил все бросить и прыгнуть с Оси? Не вздумай попасться на эту примитивную уловку! Поменьше пялься по сторонам и сосредоточься на деле, а иначе подаришь Пупу чересчур легкую победу.
– Так вот, оказывается, какой сюрприз он решил нам преподнести! – осенило меня. – Совратить нас пением сирен и заставить выброситься за борт! А ведь я и впрямь чуть не клюнул на этот трюк! Вовремя ты меня остановил!
Молчавший до сего момента как рыба Пуп злорадно захихикал. Странная реакция Держателя не понравилась мне куда сильнее, чем молчание. Если оно могло означать все, что угодно, – от пораженческого уныния до высокомерной демонстрации собственного превосходства, – то насчет смеха никаких двух мнений быть не могло. Держатель злорадствовал над нами, как победитель над проигравшими, которые вплоть до самого проигрыша вели себя крайне глупо и самоуверенно. Нам оставалось пройти до моста от силы полсотни шагов, однако вдруг напомнивший о себе Пуп вселил в нас смятение. Едва Держатель подал голос, Рип и я мгновенно застыли на месте, не решаясь преодолеть это смехотворное, в сравнении с пройденным, расстояние.
Что ожидало нас на мосту? На первый взгляд ничего, кроме его опасной узости и неопределенной грузоподъемности. Вряд ли именно мост представлял собой ловушку. Какой смысл сооружать западню над пропастью, когда она сама по себе является отличной преградой, способной остановить не только чемпиона, но и самого прыгучего из блюстителей? Не будь здесь этой тропы, нам осталось бы плюнуть на все, сесть и дожидаться, пока блюстители не доберутся до Источника. Ловушка определенно таилась в суперармилле, а узкий мост был чем-то вроде надписи «Осторожно – мины!»… Или это во мне уже разыгралась паранойя? Когда имеешь дело с законченным параноиком, недолго и самому подхватить это заразное заболевание.
– По-моему, Пуп нас просто пугает! – заявил я, правда, не слишком уверенно. – Нет тут больше никаких сюрпризов. Закрытая для рядовых чемпионов территория, миллион охранников, запрет на светопланеры, куча стальных шлюзов, бесконечная лестница, фильтр-отсекатель, притягивающая пропасть… И не забудь про всемогущее держательское тело, которое, если бы не светокапкан, уже растерло бы нас на удобрение для своего парка. Какие еще ловушки нам могут грозить? Разве этих не достаточно, чтобы обезопасить Источник?
– Ха! – нервно прыснул Рип. – А то, что мы с тобой здесь находимся, не служит однозначным ответом на твой вопрос? И то, что Пуп сейчас потешается над нами, не наводит тебя на мысль, что нам надо быть бдительными даже в шаге… в полушаге от Источника?
Я понял, что сморозил глупость. Рип, как всегда, прав. А что, если мы вообще забрели в ложную Ось, а настоящая или находится далеко отсюда, или стоит рядом, но совершенно невидима? И впрямь, как тут не посмеяться над двумя идиотами, что по чистому везению изловили Держателя и возомнили себя новыми хозяевами Вселенной. Тяжкая форма паранойи, какой страдал Пуп, была в действительности не бзиком, а бесценным даром, помогающим повелителю усидеть на троне такой огромный срок.
– Вижу, Пуп, тебе не терпится рассказать нам что-то очень забавное, – заискивающим тоном обратился Рип к заложнику. – Итак, мы тебя внимательно слушаем.
– Что же вы остановились? – с откровенной издевкой полюбопытствовал Держатель. – Идите, идите, а по дороге и поговорим.
– Нет уж, изволь сначала открыть нам причину своего веселья, – настаивал на своем адаптер. – Какая тебе, откровенно говоря, разница, если ты все равно уверен, что нам – конец.
– И правда, к чему все эти пререкания? – согласился Пуп. – Признаться, надоели вы мне со своим тупым упрямством. Пора бы заканчивать это представление. От компромисса вы еще внизу отказались, поэтому никаких сделок я вам больше предлагать не стану. Скажу лишь одно: хотите пережить еще немного острых ощущений – идите дальше; нет – немедленно выпускайте меня и гордитесь тем, чего достигли. Поздравляю: вы двое были моими самыми опасными врагами и поставили абсолютный рекорд по проникновению на запретную территорию. Сомневаюсь, что кому-нибудь окажется по силам превзойти ваше достижение.
– Ну, это несерьезно, – ответил Рип, озираясь по сторонам. Я рискнул пройти немного вперед, но, кроме этой мизерной прибавки к нашему рекорду, иных результатов не добился. – Я тебя отпущу, ты отдашь нас блюстителям, и мы с Глебом никогда не узнаем, каким было бы наше последнее испытание. А вдруг мы с ним справимся? И поскольку ты упорно не желаешь посвящать нас в подробности, я склонен думать, что ты блефуешь. Глеб прав: ловушки закончились. На большее у тебя, увы, не хватило фантазии. Так что, Пуп, смейся, не смейся, а от купания тебе не отвертеться.
– Если я блефую, чего же тогда ты медлишь? – с вызовом поинтересовался Держатель. – Давай действуй, хватит меня запугивать. Пришел сюда вместе с шатунами аж из Карантинной Зоны, добрался до Источника и вдруг в последний момент решил отступить? И Глеб тоже хорош! Разве пристало выходцам из Трудного Мира так себя вести? Вы меня разочаровываете!
– Заткнись, трепло! Ты еще не знаешь, что такое – настоящее разочарование! – огрызнулся я и поманил Рипа за собой: – Идем, научим этого клоуна плавать. Так уж и быть, пойду в дозор. Двум Бессрочным Гашениям не бывать, а одно еще под вопросом. Кто не рискует, тот не пьет из Источника. За мной!
И уверенно направился к мосту. Я осознавал, что Держатель нарочно подначивает нас, заставляя сунуть голову в петлю, поскольку петля эта – отнюдь не фикция. И раз уж Пуп не намеревался раскрывать нам интригу, значит, так тому и быть. Обойдемся без подсказок. В конце концов, никто и не обещал, что захват Вселенной – легкое и безболезненное занятие…

Законы Трудного Мира гласят, что пройти по лежащей на земле доске и доске, расположенной даже на метровой высоте, – не одно и то же. Главным отличительным фактором для этих однотипных занятий является отнюдь не высота, а вопрос, который возникает в голове ступившего на доску человека: «А что, если?» Что случится, если он не удержится и упадет с метровой высоты (при условии, что падать придется на жесткую поверхность)? Самое худшее, сломает себе руку или ушибется, но, с наибольшей вероятностью, успеет приземлиться на ноги и даже не испугается. Риск в таком случае крайне мал, поэтому исполнить этот трюк способен практически любой желающий. Однако количество таковых заметно поубавится, окажись та доска поднята еще хотя бы на метр. Шансы на благоприятное падение были обратно пропорциональны увеличению высоты и сходили практически на нет, когда планка достигала десятиметровой отметки. За ней уже не имело значения, откуда упадет человек – с крыши пятиэтажной «хрущевки» или Эмпайр-стэйт-билдинг. Летальный исход был предрешен в любом из этих случаев.
Гипотетически мой успех прохождения над пропастью километровой глубины (считая от поверхности фильтра-отсекателя) не зависел от того, удастся ли мне абстрагироваться от навязчивого вопроса «А что, если?». Тут и гадать нечего: мое падение в шахту так или иначе должен был венчать, как сказал бы Охрипыч, полный пипец. А там, где нет сомнений, стало быть, нет и колебаний. Все, что от меня требовалось, – это прошагать до Источника семьдесят метров по узкой тропе, по возможности глядя только вперед и веря в успех столь же истово, как ортодоксальный христианин верит в благосклонность к себе Высшего Суда.
С таким оптимистическим настроем я и взошел на мост, на другом краю которого располагалась блистательная суперармилла.
И правда, более действенного самовнушения я еще никогда не испытывал. Подобно носителю олимпийского огня, я шел по мосту с Концептором в руке и переживал не страх, а невероятно мощное воодушевление. Конечно, оно не уберегло бы меня от неверного шага, зато помогало ногам не подкашиваться, а глазам – видеть лишь приближающуюся цель и ведущую к ней дорогу. Ее ширины вполне хватало, чтобы ступать уверенно и тратить на балансирование минимум усилий. Для пущей устойчивости я старался ставить стопу, слегка выворачивая ее наружу, и двигаться на полусогнутых. Не слишком величавая походка для столь эпохального действа, к тому же, опасаясь поскользнуться, я снял носки и остался абсолютно босым. Но сейчас меня не волновали лишние церемонии – дойти бы, и ладно. А с ловушкой как-нибудь разберусь, раз уж добровольно вызвался в первопроходцы.
Адаптер и заложник дожидались результатов разведки у входа на мост. Держатель продолжал снисходительно посмеиваться, несмотря на то, что Рип уже трижды пинал его своими тяжелыми ботинками. Имейся у меня лишняя пара рук, я бы заткнул ими уши, чтобы не слышать этого мерзкого смеха.
Хотя была от него и кое-какая польза. Злорадство Пупа неустанно напоминало о нависшей над нами пока неведомой угрозе. Смех Держателя воздействовал на меня подобно плетке: стегал по нервам и не позволял впасть в преждевременную эйфорию, чьи симптомы по мере приближения к Источнику стали проявляться в виде усиливающегося «головокружения от успехов».
Рип помалкивал – очевидно, не хотел отвлекать меня от крайне напряженного занятия. Периодически я слышал, как кряхтит и охает охаживаемый ногами Держатель, но его мучитель при этом не издавал ни звука. Я тоже шел вперед, прикусив язык, и старался не думать ни о чем. Натуральная шагающая машина, запрограммированная на одно-единственное действие и неспособная к импровизации, – этакий блюститель, перенесший лоботомию и лишившийся из пяти мозговых извилин четырех с половиной…
Едва я мимолетом подумал о блюстителе, как это уродливое гориллообразное чудовище тут же возникло передо мной, перегородив выход к Источнику. Как говорится, накаркал! Хотя, конечно, вряд ли это случилось по моей вине. Сначала в сиянии суперармиллы образовалось нечто сравнимое с пятном на солнце, а затем из этого пятна нарисовался не ко времени помянутый гвардеец. Не раньше, не позже! Я миновал уже две трети пути и утратил возможность быстрого отступления. Это на земле я рванул бы от блюстителя во все лопатки и, вероятно, сумел бы спастись. А находясь на узеньком мосту, ощущал себя ползущей по ветке медлительной гусеницей, уже замеченной прожорливым хамелеоном.
Оставался радикальный вариант: резво пробежать последние два десятка метров и вступить в бой с блюстителем непосредственно у Источника. Но и здесь мне было не на что рассчитывать. Во-первых, я буду немедленно контратакован и сбит в пропасть, не преодолев и половины оставшегося пути; не возникало сомнений в том, что гвардеец не страдает расстройством вестибулярного аппарата и бегает по мосту, как по проспекту. А во-вторых, теперь мне противостоял не один из уже известных нам громил, а куда более могучая тварь. Атаковать ее в лоб было так же бесперспективно, как бросаться с кулаками на танк.
Объявившийся у Источника гвардеец походил на своих собратьев только формой непропорционально развитого тела. В остальном это существо больше напоминало не блюстителя, а его увеличенную в три раза копию, что была вырублена из янтаря и для пущей эстетики подсвечена изнутри. Никакой одежды на гиганте не наблюдалось, впрочем, стыдиться этому бесполому созданию все равно было нечего, так же как и чем-либо гордиться. Казалось, стоит только янтарному монстру пошевелиться, и он тут же с треском рассыплется на осколки, которые затем растекутся в лучах Источника густой мутной лужей. Но порожденная Светом скульптура не таяла и не рассыпалась, а приняла агрессивную позу и уставилась на меня своими выпуклыми невыразительными глазищами, что размером и цветом походили на противотуманные фары автомобиля.
Я не придумал ничего лучше, как замереть на месте и расставить руки в стороны, дабы раньше времени не кувыркнуться в пропасть – стоять без движения на узком мосту было еще труднее, чем перемещаться по нему.
– Хреновые дела, – вынес я оценку своему тупиковому положению. – Вот не думал, что однажды столкнусь с айсбергом из замороженного пива… Значит, так тебя, ублюдок, и назовем: Лагер. Ну что, урод, пожмем друг другу руки и разойдемся по-хорошему или настучим кое-кому по желтому лбу?
Лагер ответил мне утробным рычанием, словно внутри у колосса был запущен, а потом заглох мощный дизель. Не требовалось знать блюстительский язык, чтобы понять: мое компромиссное предложение получило категоричный отказ и дальнейшее ведение переговоров бессмысленно. Да и о чем можно вообще разговаривать с живым айсбергом? Его поставили здесь с единственной целью: заворачивать от Источника таких беспардонных ребят, как я и Рип. Поэтому, подобно обычным блюстителям, гигант тоже являлся всего-навсего узкоспециализированным защитным инструментом, перенастроить который под себя мы с адаптером были не в состоянии.
– Познакомьтесь: это Светлый Воин, страж Источника и лучший из созданных мной блюстителей! И ты, Глеб, только что ступил на его территорию! – прекратив смеяться, громогласно и с воодушевлением объявил Пуп. Он и впрямь испытывал неподдельную гордость, презентуя нам свое творение. – Вы хотели знать, каким будет ваше последнее испытание? Что ж, надеюсь, я сполна удовлетворил ваше любопытство. А теперь позвольте с вами попрощаться, потому что больше у нас такой возможности не появится. Вы проявили несусветную дерзость, но в целом приключение выдалось интересным. Еще никто и никогда не заставлял меня почувствовать себя жертвой. Не сказать, что это было приятно, но в любом случае жизнь разнообразило.
– Эй, Рип, что мне делать?! – окрикнул я компаньона в надежде, что он подбросит мне светлую идейку, как бороться со Светлым Воином.
– Отвлеки его, Глеб! Делай, что хочешь, но я должен прорваться к Источнику! – отозвался Рип.
– К-как ты себе это п-представляешь?! – Ошарашенный столь беззастенчивым ответом, я даже начал заикаться.
– Придумай что-нибудь! – раздраженно бросил адаптер и напомнил: – Разве не ты с друзьями недавно завалил двух гасителей?
– Так то ж с друзьями… – обреченно вздохнул я, гадая, кидаться мне в отчаянную атаку или предпочесть ей не менее отчаянное бегство. Несмотря на то что результат в любом случае прогнозировался одинаковый, сделать выбор все равно было нелегко.
Неизвестно, сколько еще я бы колебался, не посодействуй мне в выборе сам Светлый Лагер. Без агрессивных криков и выпадов, как и положено нацелившемуся на убийство хищнику, гигант оттолкнулся от платформы и взлетел над мостом в невысоком, но стремительном прыжке. Легкость, с которой эта многотонная туша сиганула навстречу, давала понять, что проворством мой нынешний противник не уступает обычному блюстителю. Слон, скачущий с резвостью тушканчика, – вот наиболее подходящая характеристика манеры передвижения Лагера. Водись в Трудном Мире подобные существа, человек наверняка использовал бы их для прокладки просек в тайге или джунглях. Если бы, конечно, сумел приручить этих чудовищ.
Выдержит ли мостик скачущего по нему Светлого Воина, меня волновало в последнюю очередь. Прежде всего приходилось заботиться о том, как самому не угодить под эти прыжки. Гимнаст из меня и раньше был аховый, а тут, как назло, я был вынужден экстренным темпом осваивать одну из сложнейших гимнастических дисциплин – бревно. Само собой, что мои дебютные выкрутасы получились донельзя неуклюжими. Завидев летящего на меня Лагера, я метнулся вперед и нырком упал на тропу. Гладкая поверхность позволила проехаться по ней на брюхе еще несколько шагов. Над головой пронеслись голые вражеские ступни, каждая размером с одноместную надувную лодку. Рядом с противником я выглядел таким же тщедушным, как обезьянка-капуцин – в сравнении со мной. Жаль только, что о ловкости хвостатого капуцина мне приходилось лишь мечтать.
Позади громыхнуло, но мост даже не дрогнул. Впрочем, крепость моста не влияла на мое бедственное положение, а узость так и вовсе вредила. Лежа животом на тропе и удивляясь, как меня угораздило не сорваться в шахту, я угодил в весьма щекотливую ситуацию. Чтобы снова подняться на ноги, мне требовалось некоторое время; попробуйте-ка на досуге проделать такое упражнение на обычном гимнастическом бревне, и поймете, как это непросто для гимнаста-профана. Промахнувшийся Лагер находился от меня в нескольких шагах и уже разворачивался для повторной атаки. На сей раз она должна была последовать с тыла, и противопоставить ей мне было абсолютно нечего.
Но разлеживаться и ждать, когда меня растопчут, как сигаретный бычок, я тоже не собирался. Перехватив армиллу зубами, я освободил обе руки, затем оперся ими о мост и начал поспешно подниматься. Повезет так повезет, а нет – значит, нет. По крайней мере, упаду вниз, будучи в полной уверенности, что боролся до конца и сделал все возможное ради нашего великого дела…

Далее произошло то, что можно в одинаковой степени назвать и вселенским позором, и равнозначным ему по размаху почетом. Объяснение этого противоречия лучше начать с конца – лишь такой порядок позволит воспринимать случившееся со мной недоразумение в позитивном ключе. А иначе все будет выглядеть не слишком приглядно не только для меня, но и для всего человечества в целом.
Итак, чем же мог по праву гордиться последний человек, всеми силами пекущийся о возрождении Трудного Мира (забудем на минуту о том, что данный господин является по совместительству и нечаянным губителем всего сущего). Ответ прост. В разгар борьбы за будущее своей Проекции Глебу Свекольникову все-таки удалось совершить то, что до него не удавалось ни одному обитателю Проекционного Спектра. А именно: я достиг Источника и прикоснулся к величайшей святыне во Вселенной. Внушительное достижение, не правда ли? Даже по скромным оценкам, оно могло встать в один ряд с самыми грандиозными событиями земной истории, ну а если мыслить глобально…
Ладно, остановимся пока на этом. Главное, хорошенько прочувствовать значимость моего поступка. И тогда дальнейшие подробности не омрачат вполне заслуженной гордости человечества за своего «полпреда» в мире Ядра.
Почему Светлый Воин решил не давить меня ножищами, когда у него была на то отличная возможность, надо спросить у него. Не исключено, что ему попросту не захотелось пачкать священное для чемпионов место человеческими внутренностями. А может, погруженное в Источник сознание Держателя решило сыграть со мной шутку, подобно тому как кошка играет полудохлой мышкой. С трудом удерживая равновесие, я умудрился снова подняться и не навернуться в шахту, хотя в моем взбудораженном состоянии это было проще пареной репы. Мне оставалось лишь выпрямиться и пробежать отделявшее меня от Источника расстояние. А на площадке я опять обрету устойчивую опору и пусть небольшое, но пространство для маневров…
Тут и последовала давно ожидаемая вражья атака. Я все еще надеялся, что Лагер отсрочит ее хотя бы на две-три секунды, за которые мне удастся отыграть у него маленькую фору. Но Светлый Воин так не считал. Ловко развернувшись после неудачного прыжка – небось для гиганта тропа и вовсе казалась тонким канатом, – Лагер снова ринулся на меня, еще не успевшего принять устойчивое положение…
Я не имел никакой возможности увернуться и встретил удар в позе высокого старта, только-только поймав равновесие и еще не успев вынуть из зубов армиллу. Полагаю, можно не уточнять, к какой части моего тела приложилась вражеская ступня, весу в которой было, наверное, с центнер. Взятое мной с места ускорение оказалось настолько мощным, что когда мои ноги снова коснулись тропы – хвала Фортуне, что в полете мой курс не отклонился от намеченного! – мне оставалось пробежать по ней всего несколько шагов. Что я и сделал, благо инерция продолжала увлекать меня в нужном направлении.
Вот таким постыдным манером представитель человечества очутился возле Источника. Светлый Воин ударил мне не только по мягкому месту, но и по гордости. Впрочем, последняя пострадала отнюдь не так остро, как отбитая задница. Поэтому простительно, что все мои мысли были обращены сейчас к ней, а не к Источнику. Дикая боль пронзила нижнюю половину тела. Я еще перебирал ногами, но уже чувствовал, что тазовые кости, судя по всему, раздроблены и едва инерция от удара закончится, я рухну и больше не поднимусь. Лагеру останется лишь додавить меня и сбросить в шахту, чтоб не мучился и не оскорблял своим присутствием святая святых чемпионского мира.
Этот короткий финальный рывок завершился тем, что я запнулся за одно из колец суперармиллы и пластом растянулся на площадке. Падение причинило дополнительную боль, и я заорал так, словно меня распиливали циркулярной пилой; по крайней мере, ощущения в области таза были именно такими. Вдобавок голова стукнулась обо что-то твердое, в глазах помутилось, и я решил, что теряю сознание.
«Сдохнуть в отключке – не так уж плохо, – мелькнула в гудящей голове последняя молния-мысль. – Жаль только, что…»
Затем внутри все оборвалось, а следом должно было наступить забытье, что оградило бы меня от боли и сокрушения о бесславном поражении. Но едва я расслабился, дабы покориться судьбе, как сознание вдруг возвратилось, будто передумало уходить. А вот терзающие меня боль, усталость и пораженческие мысли испарились бесследно. Процесс самоочистки души и тела от страданий длился всего миг, но терапевтический эффект от него был просто великолепным.
Прилив сил и прояснившийся рассудок позволили трезво оценить изменившуюся обстановку. В ограниченном внешними кольцами суперармиллы пространстве Свет принял форму полупрозрачной золотистой дымки. А она испарялась… правильно: из самого что ни на есть настоящего источника – маленького круглого бассейна диаметром – извините за сравнение – чуть больше стандартного канализационного люка. Бассейн наполняла искрящаяся, будто под солнцем, бесцветная жидкость. А располагался он в том самом месте платформы, где, по логике, у суперармиллы должна была торчать отсутствующая вертикальная стойка. Я лежал на боку, упершись плечом в бортик водоема, и не мог рассмотреть его дна, хотя толщина площадки-основания не превышала метра. Такое впечатление, что Источник служил горловиной гигантского резервуара, находившегося уже в иной реальности.
Концептор, который я до этого удерживал в зубах, валялся неподалеку, выроненный мной при падении. Ключевая деталь Трудного Мира, хранившая в себе всю информацию о моей родной Вселенной, была сейчас похожа на забытую елочную игрушку, что в разгар праздника сорвалась с елки и закатилась в дальний угол комнаты. Никому не нужная безделушка, чье исчезновение осталось не замеченным ни гостями, ни хозяевами… Рядом со мной лежал аккумулятор такой мощной энергии, которую обычному человеку было невозможно и вообразить. Энергия, что двигала небесные светила и стирала целые галактики, была сконцентрирована в маленькой армилле и находилась от меня на расстоянии вытянутой руки. А я смотрел на драгоценный артефакт и не мог воспользоваться даже малой толикой заключенного в нем чудовищного энергетического потенциала.
Сущность, лишенная строго определенной формы… Почему все мои друзья, кому довелось увидеть Концептор, обнаружили в нем так или иначе привычные для себя вещи и лишь я по необъяснимой причине узрел в Концепторе армиллу – форму, наиболее близкую к сущности захваченного мной артефакта? В чем кроется, образно говоря, логика сей алогичности? А логика там, несомненно, присутствовала.
Намек – вот что это было на самом деле! Я – единственный, кто получил намек на то, что угодившая мне в руки драгоценность имеет отношение к высшим небесным сферам. И я же остался последним человеком, который продолжал бороться за возрождение Трудного Мира. Концептор, будто живое существо, все время пытался сообщить мне – и только мне! – о чем-то важном. С того момента, как я впервые его увидел, он посылал свои намеки. Вначале, вероятно, предостерегал об опасности, как это открытым текстом делали Адам Подвольский и Рип. А затем, когда я не внял голосу разума, Концептор избрал меня – своего похитителя – своим же первейшим защитником. Концептор будто чуял, что в Ядре его ценность окажется невелика и лишь я – осознавший свою ошибку землянин – стану относиться к нему как к великой святыне и оберегать его до конца. Поэтому «умный» артефакт продолжал упорно напоминать мне о тех небесных сферах, которые я по глупости уничтожил. Ведь не напрасно он придал Источнику свою форму – так сказать, усилил намеки по максимуму, раз тупой Лингвист их не понимал. Концептор делал все возможное, чтобы я не забывал о нем даже в эту минуту – возможно, последнюю минуту, когда я еще чувствовал себя человеком.
Но зачем? Неужели Концептор и впрямь являлся живым существом, способным бороться за свое существование? А почему нет? Разве Вселенная, чьи обитатели живут по крайне суровым законам, не может тоже начать такую борьбу, когда над ней самой нависнет угроза уничтожения? Раньше от всех неприятностей Концептор спасал Рип, а когда адаптер допустил ошибку, его подзащитный взялся за это дело самостоятельно. Он провел нас – своих защитников – по Ядру и до сих пор продолжал помогать мне. А я, идиот, относился к Концептору как к бездушной вещи – фонарику, единственная польза от которого – показывать нам путь в темноте. Но ведь даже обычный фонарик способен в случае опасности послужить оружием! Так отчего же мне не попробовать использовать Концептор в качестве средства самообороны?
Помнится, однажды Кадило уже принял этот артефакт за кинжал. Скорее всего, это случилось, потому что мой напарник был большой поклонник холодного оружия и коллекционировал его чуть ли не с детства. А что, если (вот когда настало время озадачиться этим сакраментальным вопросом!) у меня тоже получится придать армилле подобную форму? На худой конец, хотя бы столь же примитивную, поскольку я был уверен наверняка, что Концептор на такое способен.
Вся эта череда догадок и откровений (хотелось надеяться, что не запоздалых) вихрем пронеслась у меня в голове за несколько секунд. Спасибо Источнику: его близость делала мои мысли ясными, хотя в иной ситуации они точно показались бы мне бредом. Но к кому еще мог обратиться за подмогой ничтожный человечишка, атакованный самым могучим воином Ядра? Не к Господу же Богу, с которым я в данный момент воевал!
– Выручай, будь другом, а иначе нам с тобой сейчас придут кранты! – подобрав армиллу, обратился я к ней. Я действовал по наитию и полагал, что лучшего способа попросить помощи у родной Вселенной попросту нет. Хочет жить, как и я, значит, поймет, что от нее требуется. – Дай мне оружие! Самое мощное, какое сможешь! И поскорее, умоляю тебя!
Отвесивший мне пинка, теперь Светлый Воин вел себя как неоспоримый победитель. Умиротворенно урча – я и не предполагал, что блюстители способны выражать удовольствие, – Лагер неторопливо возвращался к Источнику. Разгадать планы гиганта было несложно. Все, что ему оставалось, это сгрести меня внушительной пятерней (самая крупная из них – левая – могла бы шутя смять холодильник) и отправить в полет к основанию Оси. Наша битва со Светлым Воином обещала завершиться, толком и не начавшись. Все зависело от того, верна ли моя догадка насчет Концептора и способен ли он на нечто большее, чем обычная «подсветка» чужеродной реальности.
– Что же ты не телишься, зараза! – прикрикнул я на армиллу и в раздражении стукнул ее подставкой о парапет Источника. Раньше я частенько поступал так с испорченными электроприборами, поскольку, будучи обывателем еще советской закалки, знал: иногда подобная встряска способна отсрочить дорогостоящий ремонт. – Оружие! Нож! Сабля! Пулемет! Базука! Ну хоть что-нибудь! Ведь для общего дела прошу, проклятая ты железяка! Кому ты будешь тут без меня нужна, скажи на милость?..
Лагер сошел с моста и ступил на платформу. Не будь я уверен, что передо мной находится безмозглая машина, непременно решил бы, что король блюстителей мурлычет под нос победную песню. Мои тазовые кости срослись – я прекрасно ощущал, что Источник не приглушил боль, а полностью исцелил меня от полученных травм. Я мог бы вскочить на ноги и снова ринуться в бой, как молодой лев, только что бы это дало? Нарвался бы на очередной пинок и улетел в шахту, словно ошметок грязи, стряхнутый со ступни исполина.
– Дешевая китайская побрякушка! – уже без обиняков обозвал я Концептор. – Да тобой даже спину толком почесать нельзя! Какого хрена я вообще тащил тебя сюда? Уж лучше бы сразу к кальмарам на ПМЖ отправился! Черт бы тебя побрал, барахло золоченое!..
Светлый Воин остановился на краю площадки и замер, будто заинтересовался моей бранью и решил дослушать, чем завершится мой разговор с Концептором. Сквозь золотую дымку я видел стоявшую на том конце моста одинокую фигуру Рипа, возле ног которого лежал упакованный в светокапкан Пуп. Компаньон молчал, не подбадривая меня и не выражая последнего сочувствия. Чуял, черномордый лицемер, что как только Лагер разделается со мной, настанет и черед адаптера послужить мячом для изнывающего от скуки «футболиста». Помалкивал и Держатель – очевидно, затаил дыхание в предвкушении уготованной мне экзекуции.
Я неторопливо поднялся на ноги, подбросил на ладони Концептор и прицелился, собираясь от безысходности запустить его Лагеру в глаз: давай-ка, паскудник, напоследок проверим, какой ты верткий! Однако едва я занес руку для броска, как внезапно ощутил, что в ладони лежит не привычная ножка армиллы, а нечто более широкое и ухватистое. Да и нагрузка на кисть изменилась, хотя весу в удерживаемом мной предмете вроде бы не прибавилось: все та же необременительная для крепкой мужской руки пара килограммов. Правда, швырять эту штуковину было уже не так сподручно. Данное обстоятельство вынудило меня повременить с броском и взглянуть, что случилось с армиллой…
Редко, очень редко Лингвисту доводилось брать свои слова назад. Но сейчас был именно такой случай. Все оскорбления, нанесенные мной Концептору, оказались напрасными. Упрекать его можно было разве что в нерасторопности, с которой он откликнулся на мою просьбу. Задержись армилла с метаморфозой еще чуть-чуть, и проку от нее уже не было бы. Однако преображение Концептора успело состояться до того, как меня вышибли за «боковую линию», и потому время задаваться очередным малодушным вопросом «А что, если?» снова ушло. Теперь, когда в мою поддержку выступила целая Вселенная, пришла пора действовать, невзирая ни на какие сомнительные факторы.
Как и в случае с приснопамятным киношным терминатором «Т-1000», который был сделан из жидкого металла и умел перевоплощаться лишь в примитивное и адекватное его массе оружие, Концептор тоже не смог одарить меня ни базукой, ни пулеметом, ни даже пистолетом. Повинуясь мольбе последнего землянина, безобидная армилла превратилась в настоящий меч: одноручный, с нешироким, метровой длины, клинком и маленькой крестообразной гардой. Украшавшие армиллу бриллианты тоже никуда не делись. Все они перекочевали на эфес меча, что было совершенно никчемным, но, безусловно, красивым дополнением. Даже утопавшие в роскоши индийские магараджи не погнушались бы носить на поясе такое шикарное оружие.
Меня же больше волновали его практические свойства, поскольку крепость золотого клинка вызывала вполне обоснованные сомнения. Такой меч мог прийти в негодность уже после первого мощного удара. Впрочем, не стоило забывать, что в отличие от любого другого меча мой обладал крайне полезной функцией автоматической починки. Да и материал, из которого он был сделан, наверняка лишь внешне напоминал золото, а в действительности являлся каким-нибудь наикрепчайшим внеземным металлом. Все эти загадки должны были проясниться в самое ближайшее время…
Ночной кошмар пацифиста: перековка армиллы на меч. Но на что только не пойдешь ради спасения единственной надежды Трудного Мира – Рипа, лояльного к землянам, будущего повелителя всего сущего (о себе скромно умолчу, хотя участь моей жалкой душонки волновала меня ничуть не меньше)…

Глава 16

И сошлись они: Светлый Воин в образе огромного янтарного тролля и защитник человечества Глеб Свекольников – небритый босой тип в изжеванном костюме, но с драгоценным мечом в руках… Хотя сошлись – это, конечно, громко сказано. Сойдись мы и впрямь с Лагером, как это делали былинные богатыри и чудовища, и от меня вмиг мокрого места не осталось бы. Поэтому приходилось приноравливаться к противнику, чтобы жалить его мечом и при этом не путаться у великана под ногами. Я постигал науку фехтования архаичным оружием интуитивно, припоминая, как когда-то, в лихую годину зарождающегося капитализма, орудовал бейсбольной битой, отстаивая коммерческие интересы Бурелома перед конкурентами по бизнесу. Надо заметить, кровавые уроки той поры не прошли даром, к тому же отбиваться мечом от невооруженного противника, даже такого крупного, было не в пример легче.
Отбиваться, но не победить, ибо для победы мне требовалось нечто большее…
Первая наша стычка с Лагером после того, как он зафутболил меня к Источнику, стала своеобразным откровением для нас обоих. Едва я сообразил, что держу в руках пусть не идеальное, но все-таки оружие, как тут же увидел тянувшуюся ко мне внушительную длань. Чудовищные пальцы готовились заграбастать меня и стиснуть, словно клизму. Вряд ли Светлый Воин не заметил, что я вооружен, – судя по всему, ему было на это откровенно начхать.
Однако уже в следующую секунду я заставил Лагера пожалеть о его наплевательском отношении к противнику. Избрав целью оттопыренный большой палец гиганта, я замахнулся мечом и, подобно обезглавливающему жертву палачу, рубанул вражеский палец под самый корень…
Говоря начистоту, мой первый успех в битве был весьма скромен, но мне он показался оглушительным триумфом. Меч, на который я не возлагал особых надежд, одним ударом превратил правую ладонь Лагера в четырехпалую. Рассчитывая поначалу лишь «куснуть» врага, я тем не менее изловчился и нанес ему весьма чувствительное повреждение, отчего даже сам на миг растерялся. Отрубленный палец Светлого Воина рухнул к моим ногам, будто половинка гигантской желатиновой колбасы. Опешив от нечаянной победы, я ненароком подумал, что сейчас этот обрубок точно растает. Но он сначала перестал светиться изнутри, как светилось все тело врага, а потом начал быстро уменьшаться в размерах и съеживаться, словно сухофрукт (в дальнейшем этот и прочие отрубленные мной студенистые куски искусственной плоти и вовсе исчезли бесследно). Из раны на руке врага хлынула не кровь, а все тот же золотистый туман, только более плотной концентрации.
Разумеется, мое вероломство не могло остаться безнаказанным. Не успел я как следует порадоваться своему успеху, а гигант уже шел в яростную атаку. Но сначала он взревел так, что у меня волосы на всем теле встали дыбом; даже щетина на щеках, и та, кажется, зашевелилась. Я содрогнулся, что и позволило мне выйти из кратковременного ступора. И когда кулак Светлого Воина должен был размазать меня по площадке, я уже ретировался на безопасное расстояние, за Источник, и приготовился продолжать бой. Лагер оказался отнюдь не таким непобедимым, каким представлялось вначале. Это открытие будоражило мне кровь и подзадоривало отрезать от исполина еще пару-тройку кусков. Я ощущал себя неимоверно крутым мечником, способным в одиночку разнести в пух и прах и македонскую фалангу, и римскую когорту, и ливонскую «свинью», и татаро-монгольскую орду. В общем, был уверен, что блеснул бы героизмом в любой исторической битве, что произошли до начала эры пороха.
Эх, раззудись, плечо, размахнись, рука! Забил заряд я в пушку туго и думал: угощу я друга, постой-ка, брат Лагер!..
Впрочем, дальнейшее наше противостояние с ним поумерило мою самооценку, и кипевшая во мне поэзия войны быстро перешла в не слишком героическую прозу. Во-первых, результат моей победы был обидным образом аннулирован, когда на месте отрубленного пальца Лагера вскоре отрос новый. А во-вторых, гигант довольно быстро сменил безрассудные атаки на более выгодную тактику дистанционных ударов. Трехметровые ручищи противника разили на удивление быстро и вынуждали меня заботиться исключительно о защите. Любая контратака, которую я рискнул бы провести по бьющей вражеской конечности, была заведомо бесперспективна. Если бы я и попортил Светлому Воину шкуру, то лишь ценой собственной жизни. Само собой, подобные расценки меня абсолютно не устраивали.
На платформе разыгралась нешуточная суета. Я тратил все силы, чтобы не угодить под удар и не дать противнику сбросить меня в шахту. Светлый Воин, наоборот, силы не тратил, поскольку они у него и не кончались. Он действовал стратегически выверенно и терпеливо. Разумеется, что рядом с Источником я тоже обрел немереную резвость, но, увы, она и здесь имела свойство иссякать. Меч, который показал себя с наилучшей стороны, пускался мной в ход лишь иногда и пару раз зацепил-таки Лагера. Но для него эти жалкие царапины были что для меня – клевки курицы и ничего, кроме раздражения, не вызывали.
В азарте боя я не слышал, что кричит с «трибуны» Рип, но по его интонации понимал: компаньон усиленно за меня болеет. Порой в его крик вклинивались истеричные вопли Пупа, и это подбодряло мой дух не хуже товарищеских напутствий. Держатель снова забеспокоился, что являлось очень хорошим знаком.
Но были и другие звуки, которые мне совершенно не нравились: хлесткий, словно далекие выстрелы, повторяющийся треск. Раз от разу он звучал все чаще и чаще. Вызвать его могла лишь одна причина: ломающие фильтр-отсекатель гвардейцы. Судя по характеру треска, им сопутствовал успех. Я понятия не имел, вхожи ли блюстители в Источник, но Рипу они точно угрожали. Проломив барьер, они доберутся до адаптера, освободят Пупа, и мое сражение с Лагером потеряет всякий смысл. А пока фильтр сдерживал натиск гвардии, это хоть немного, но обнадеживало.
Вторую свою значимую победу я завоевал уже тогда, когда втянулся в динамику боя и научился предсказывать поведение Светлого Воина. Импровизировать он не любил, да и зачем ему это было нужно? В нашем танце он вел, а я лишь подчинялся его темпу. Арсенал приемов у Лагера был небогатым, но вполне действенным. Враг чередовал их в различной последовательности, но, запомнив характерное начало каждой атаки, я своевременно реагировал на нее и успевал увернуться. Меня выручало то, что по неведомой мне причине гигант отказывался прыгать через Источник и бегал за мной по кругу, то по часовой стрелке, то против. Главное, мне не стоило покупаться на обманные действия, которые в исполнении Светлого Воина представляли собой судорожное метание из стороны в сторону. Надо отдать ему должное, иногда гиганту удавалось сбить меня с толку, и я уклонялся от вражеских кулаков практически в последний момент. Но какими бы стремительными ни были центнеровые кулаки Лагера, я – маленький верткий землянин – все равно реагировал на долю секунды шустрее.
И вот однажды, после очередной такой попытки сбить меня с панталыку, гигант чересчур сильно подался вперед и, потеряв равновесие, чуть было не распластался ниц. От досадного падения Лагера спасло то, что он оперся на руку и не дал себе рухнуть мордой в Источник.
Я не имел права упустить такой выгодный момент. Резво перемахнув через разделяющий нас с врагом бассейн, я еще в прыжке замахнулся мечом и мощным ударом рубанул по опорной руке противника.
Обладай Светлый Воин человеческой анатомией, вряд ли мне посчастливилось перерубить ему конечность, кость которой была бы толщиной с бетонный столб и имела соответствующую крепость. Но по предыдущему опыту разделки вражеской туши я усвоил, что костей в теле Лагера нет и, стало быть, я могу кромсать его с любого боку, как холодец. Была бы только возможность подойти к нему поближе.
Легкий клинок вонзился в руку врага и с одного удара отсек ее по самое плечо. Мало-мало заматерев на непривычном поле брани, я уже не впадал в эйфорию от собственных незначительных побед, а старался всеми силами закреплять их и прорываться к новым, более великим свершениям. Предвидя вражескую агонию, я отскочил на безопасное расстояние, но не слишком далеко, поскольку чуял, что непременно получу возможность еще раз ужалить покалеченного ублюдка.
Суетливо пытаясь изловить меня свободной рукой, Светлый Воин лишь ускорил свое падение, когда лишился опорной конечности. Массивное тело врага грузно ухнуло на площадку. Морда Лагера угодила-таки в Источник, и мне невзначай подумалось, что соверши гигант резкий вдох – если, конечно, он вообще дышал, – то священный бассейн будет вмиг опустошен до дна. Равновесие, которое так усердно пытался сохранить Лагер, было утрачено им полностью. Однако угодивший впросак вражина мог быстро вскочить и продолжить бой даже с одной рукой, что с учетом скорости регенерации его тканей являлось лишь временной неприятностью.
Прощелкать такой шанс разделаться с монстром было бы, извините за банальность, просто преступлением перед человечеством. Испустив звериный вопль, который, впрочем, все равно никто не расслышал из-за рева раненого врага, я задал себе должный настрой и, запрыгнув Светлому Воину на спину, в два удара снес ему вторую, более мощную руку. Я предпочел ее вражеской голове по очевидной причине. Лагер уже поднимался с площадки, и, потерпи моя попытка обезглавить его неудачу, он стряхнул бы меня с загривка, будто назойливого царапучего котенка.
О вражий рев, как много в этом звуке для сердца моего слилось!.. И вновь пришло время для поэзии, ибо если отрубленный палец Светлого Воина был, по большей части, недоразумением, то ампутация противнику рук являлась уже заслуженным и вполне весомым достижением. Но восторг восторгом, а добытую с таким трудом победу следовало упрочить. Чем я и занялся, стараясь успеть нанести врагу как можно больше критических повреждений до того, как он сбросит меня со спины. Или до полного его поражения, но для этого требовались уже нечеловеческие усилия и везение.
Главная заминка на пути к победе обнаружилась сразу же. Шея исполина – а точнее, практически полное ее отсутствие – отнюдь не способствовала быстрому обезглавливанию. Характерная чемпионская сутулость, которой в Ядре обладали все человекообразные обитатели, была присуща и блюстителям. У лежащего ниц Лагера из-за массивных плеч торчала лишь верхушка головы, и мне пришлось всаживать ему в темя клинок, подобно дровосеку, расщепляющему неподатливую чурку. Будь Светлый Воин существом из плоти и крови, меня от такого занятия сразу вывернуло бы наизнанку. Но шинкование наполненного золотистым туманом янтарного студня являло собой представление, что называется, с менее строгим возрастным цензом. Хотя детям до шестнадцати я бы, один черт, не рекомендовал смотреть это шоу.
Конвульсии искалеченного титана были яростными. В итоге мне все же пришлось спрыгнуть со спины противника, дабы не оказаться придавленным его многотонным телом. Но свое трудоемкое дело я забрасывать не собирался и, едва очутился на площадке, сразу переключился на вражеские ноги. Лишить Светлого Воина нижних конечностей было также жизненно необходимо. Агонизирующий Лагер мог ненароком вышибить меня с поля боя и тем самым одержать победу, будучи не просто мертвым, а фактически расчлененным на куски.
Беготня от великана донельзя разъярила меня и переполнила наконец чашу моего гнева, в которой одна за одной смешивались злоключения и беды, постигшие нас в Ядре. После потери товарищей содержимое этого сосуда достигло краев, но все-таки не выплеснулось. И вот теперь в тот гремучий коктейль упали последние капли…
Если руки Лагера я рубил еще в относительно здравом уме, то, перейдя к ногам, впал в такой раж, что еще немного, и изо рта у меня пошла бы пена. Светлый Воин больше не ревел, зато я орал так, словно это противник сейчас пластал меня на куски, а не наоборот. Наверное, со стороны такое глумление героя над телом поверженного чудовища выглядело непристойно, ну да ведь я и не был благородным сказочным рыцарем. А мытарю, который полжизни провел за вышибанием чужих долгов, столь отвратительное поведение было вполне простительно.
Гнев – плохой советчик, говорили мудрые люди. Жаль, что в тот момент рядом со мной не оказалось человека, который напомнил бы мне эту древнюю истину. Хотя сомнительно, что, обуянный бешенством, я прислушался бы к чьему-нибудь совету и сменил гнев на здравомыслие. А задуматься мне стоило о многом. И в первую очередь о том, насколько быстро отрастут у блюстителя возле Источника отрубленные руки.
Как выяснилось, человеческие стандарты заживления ран – чем серьезнее травма, тем дольше длится восстановление пострадавшего – в отношении Светлого Воина были неприменимы. Я полагал, что если вражеский палец отрастал около минуты, то в случае с рукой этот срок должен увеличиться как минимум впятеро (а с головой, понятное дело, и того больше). Однако мои расчеты оказались ошибочны. Длани Лагера, что были отрублены с интервалом в несколько секунд, возникли на своем законном месте тоже через минутный промежуток времени. Я же в этот момент с демоническим упоением кромсал бедро уже изрядно потрепанного гиганта и следил только за тем, чтобы меня ненароком не задела дергающаяся нога жертвы. Мне требовалось расчленить противника на максимальное количество кусков – только это дало бы нам с Рипом необходимое время для купания Держателя.
Вновь обретя верхние конечности – а вырастали они молниеносно и буквально из воздуха, – Светлый Воин оттолкнулся ими от площадки и попытался встать. Разумеется, ничего у него не вышло, поскольку сделать это с изуродованной головой и искалеченными ногами было невозможно. Все, что удалось Лагеру, это перекатиться с живота на спину и начать вслепую отмахиваться от меня в надежде, что это поможет.
Помогло. Насколько бы я, в свою очередь, ни ослеп от ярости, угодить под разящие куда попало кулачищи мне не хотелось. Оставив в покое ногу противника, я отскочил назад и, все еще находясь под адреналиновой накачкой, решил заново отсечь Светлому Воину руки. Для этого нужно было лишь изловчиться, подскочить вплотную к врагу и тремя-четырьмя меткими ударами восстановить утраченное преимущество.
И впрямь смелость города берет! Веди я себя осторожно и рассудительно, сроду не провернул бы столь филигранный маневр. Кулаки Светлого Воина трижды просвистели возле меня, но я чудом избежал столкновения с ними, запрыгнул гиганту на грудь и замахнулся мечом, собираясь вдобавок, помимо рук, снести гаду вторую половину головы.
В этот миг она и «дозрела» до прежней кондиции, опять сведя на нет мои усилия. Но самое страшное заключалось в другом. Как только голова Лагера вернула утраченную форму, на морде у исполина тут же возникли отсутствующие до этого глаза. И первое, что они увидели, был я с занесенным в ударе мечом…
Больше я уже ничего сделать не смог. Узрев истязателя прямо у себя под носом, Светлый Воин лишь небрежно махнул рукой, будто прогнал от лица муху. Я и полетел не хуже той мухи, разве что не зажужжал да крыльями не замахал. Удар противника снова пришелся мне в тыловую часть тела, ладно, хоть на сей раз это оказалась спина, а била по ней раскрытая ладонь, а не тяжеленная нога. Ударная нагрузка распределилась более-менее равномерно, и позвоночник, кажется, не сломался, но все равно мало мне не показалось.
Вот таким скользким порой бывает пьедестал победителя. Один неверный шаг, и ты падаешь с него без единой надежды повторить когда-нибудь свое достижение. Внизу подо мной пронесся Источник, а впереди маячило жерло шахты. Падение в нее обещало быть долгим, приземление на фильтр-отсекатель – болезненным, – но утешало то, что я возвращался к товарищам, чтобы разделить их участь…
Ух-х-х, еп-п-понская бабушка! А это что за преграда? Будто мало мне отбитой спины и грядущих увечий, несовместимых с жизнью, так вдобавок еще грудиной во что-то врезался. Прямо не человек, а шарик для пинбола какой-то!..
Но, несмотря на пронзившую тело боль, инстинкт самосохранения сработал безукоризненно. Руки моментально обхватили что-то похожее на металлическую балку и вцепились в нее так, что оторвать их без вспомогательного инструмента было бы невозможно. При этом я едва не отрезал себе нос мечом, который не выронил лишь потому, что после яростной рубки пальцы свела судорога и они сомкнулись на рукояти мертвой хваткой.
Одно из внешних колец суперармиллы – именно на него меня угораздило наткнуться в полете. А на удачу или нет, надо было еще выяснить. Пока я приходил в чувство и устраивался поудобнее на своем «насесте», страж Источника отрастил себе все недостающие части тела и приготовился завершить очистку подведомственной территории от паразитов. Когда я худо-бедно оклемался и обернулся, Светлый Воин как раз вставал на ноги. Прикинув высоту, на которую зашвырнул меня противник, я понял, что она не дает мне никаких преимуществ. Получить таковые можно было, вскарабкавшись на соседнее кольцо. Сейчас Лагер мог шутя дотянуться до меня, но удери я от него повыше, и ему уже пришлось бы прыгать за мной, как обезьяне за бананом.
Нужное мне кольцо располагалось не в горизонтальной плоскости, как то, на котором я сидел, а под углом к нему. Сунув меч за пояс и балансируя на «насесте», я взобрался на него с ногами и, подпрыгнув, сменил диспозицию. После чего суетливо покарабкался вверх, к «апогею» наклонного кольца. Оттуда можно было при желании перебраться еще на одно, но угол его наклона был слишком крут, да я и не намеревался долго отсиживаться на кольцах. Просто взял коротенький тайм-аут, дабы перевести дух и поднабраться сил. В любом случае следующий раунд нашего поединка обещал стать финальным. Барьер на пути блюстительской орды теперь трещал не переставая, и его разрушение грозило произойти с минуты на минуту…
Первый прыжок Светлого Воина являл собой, очевидно, неприцельную, «разминочную» попытку. Но я об этом не знал и потому обрадовался, решив было, что нахожусь вне досягаемости лапищ монстра. Но радость моя продлилась недолго, поскольку между первым вражьим прыжком и вторым промежуток был, как и в застольной прибаутке о рюмках, небольшим. Уже следующая попытка Лагера шла в «зачет» и непременно увенчалась бы успехом, не уколи я гиганта мечом, который едва успел извлечь из-за пояса.
Клинок пронзил ладонь исполина насквозь, и тот отдернул руку, хотя был в состоянии сшибить меня с кольца. Светлый Воин выразил недовольство злобным рыком – пусть и смехотворная травма в сравнении с пережитыми, а все равно неприятно, – выждал немного и, сжав кулаки, изготовился к очередному прыжку. Надо полагать, последнему…
Созревший у меня в голове план можно было охарактеризовать одним словом: самоубийственный. Но поскольку я полностью утратил контроль над ситуацией, то и полагался теперь лишь на авось. Я был вынужден прилаживаться к обстоятельствам и поступать так, как никогда бы не поступил, имейся у меня хотя бы мало-мальская свобода выбора.
Светлый Воин прыгал без разбега, поскольку я болтался над самым краем площадки. Дабы ненароком не сорваться в шахту, противнику требовалось подскакивать и сшибать меня аккуратными, четко выверенными ударами. Этакий розыгрыш подачи в инфернальном баскетболе, где в роли мяча выступает человек.
Пока Лагер готовился, я бросил мимолетный взгляд на адаптера и увидел, что он ступил на мост. Рип пребывал в отчаянии и использовал свой последний шанс, надеясь прорваться к Источнику до того, как Лагер, занятый расправой надо мной, заметит адаптерский финт. Каковы у компаньона шансы на успех, сказать было сложно – вряд ли выше моих, – но двигался он по узкому мосту куда увереннее, чем я. Единственное, что могло сорвать Рипу конспирацию, это дико орущий Держатель, болтавшийся в «авоське» у адаптера за спиной.
Я сконцентрировался, стараясь выверить свою контратаку до доли секунды, ибо сверхпунктуальность являлась главным залогом моей победы. Задача-минимум: обездвижить врага еще на минуту и позволить Рипу хотя бы попытаться утопить «авоську» в Источнике. А там пускай этот голем опять воскресает – поглядим, как он отреагирует на приказы нового Держателя.
Лагер был в состоянии меня достать, однако сейчас я следил вовсе не за кулаком врага, а за его головой. Вот Светлый Воин подскакивает и взмывает вверх. Его кулак готов ударить, но «выстрелит» он не сразу, а в последний момент, по принципу пращи, когда тело наберет разгон. Промазать по мне невозможно – ведь я же не мазал в спортзале по боксерским грушам, если только никто не раскачивал их передо мной, усложняя процесс тренировки.
Кулак Светлого Воина начинает движение, а сам он почти достиг в прыжке мертвой точки. Это и служит для меня сигналом к действию. Обхватив рукоять меча обеими руками, я повисаю на кольце, удерживаясь одними ногами, а затем отцепляюсь от «насеста» и устремляюсь вниз, вытягивая перед собой разящий клинок. Его острие смотрит исполину прямо в глаз. Расстояние, которое мне предстоит падать, равно длине вражеской руки. Где-то на полпути я и летящий навстречу кулак Лагера благополучно минуем друг друга, и последний в итоге бьет по пустому месту. Я же достигаю цели аккурат тогда, когда она замирает в воздухе перед тем, как ее взлет сменится падением.
Падение, которое нам придется совершить уже вместе…
Под давлением моего тела меч входит в желтое око монстра по самую крестовину. А я продолжаю падать, не выпуская оружия, и меняю положение из «вверх тормашками» на нормальное. Теперь я просто-напросто вишу на рукояти меча, который торчит в глазу Светлого Воина, пронзив того, если сравнивать по аналогии с человеком, до самых гланд. Золотистый туман свищет из глубокого разреза, но глаз врага, вопреки моему ожиданию, не вытекает. Впрочем, разве можно удивляться отсутствию подобных натуралистических деталей, кромсая тесаком желатиновую скульптуру?
Из незавидного положения, в которое я вновь угодил, меня вызволила сила инерции, что в данный момент явилась для последнего человека не опостылевшей условностью, а благом. Нанесенный мной удар был мощным, но не фатальным и вряд ли сам по себе вывел бы из строя Светлого Воина. Однако благодаря тому, что я болтался на нем, словно пришпиленная не туда, куда надо, большая клипса, при приземлении гиганта мое тело резко надавило на клинок и потянуло тот вниз. Отсутствие у бескостного противника черепа позволило лезвию беспрепятственно разрезать сначала голову Лагера, затем шею и, прежде чем оно выскользнуло из мягкой плоти, проделать внушительную дырку в груди.
Рассвирепев, гигант хлопнул в ладоши перед рассеченным надвое лицом, но опять промахнулся. А я уже стоял на площадке и, еще не придя в себя после акробатического пируэта, рубил ошарашенному противнику ногу.
В действительности плоть Светлого Воина была, конечно, не настолько мягкой. Секрет моего успеха заключался в остроте меча, который лишь с виду выглядел примитивным оружием. На самом деле в нем была заключена сила не только миллионов земных мечей, не только всего имевшегося на планете вооружения, но и сила всех разрушительных стихий, бушующих в моей Вселенной. Повинуясь мольбе своего защитника, она перековала себя в сокрушительный меч, который и из такого заурядного бойца, как я, сделал достойного противника для могучего Светлого Воина. Человек и его Вселенная, которые, по воле Творца, раньше вели непримиримую войну друг с другом, теперь объединились в альянс, противоречащий законам Трудного Мира. Всем, кроме одного – закона, предписывающего его обитателям бороться за жизнь. Даже несмотря на то, что врагом альянса выступал непосредственно диктатор этого миропорядка – Держатель. Воистину трагедия божественных масштабов: Создатель, павший жертвой собственного, вышедшего из-под контроля творения, что превзошло в коварстве и жизнестойкости самого Творца…
Полуослепший и разъяренный от боли, Светлый Воин замечает-таки обидчика, разворачивается и заносит у меня над головой два убийственных кулака. Но в этот момент я завершаю серию ударов по вражеской ноге, и та подкашивается, вынуждая стража зашататься в попытке удержать равновесие. Сделать это непросто, и падение Лагера неизбежно. Он еще может оказать сопротивление, упав на площадку – с нашей разницей в весовых категориях такой поворот событий не больно-то страшит исполина. Но я опять опережаю противника. Пока он размахивает руками, я произвожу обходной маневр и оказываюсь у Светлого Воина за спиной. Оттуда я помогу ему определиться с выбором, куда падать. А у меня на сей счет имелись вполне конкретные планы.
Массивная и непрошибаемая, как поставленная в ряд пара «белазовских» покрышек, задница титана могла без проблем выдержать хоть тысячу моих пинков. Но острый меч вонзился во вражескую ягодицу легко, как гарпун – в жирный бок кита. Светлый Воин дернулся, и этот непроизвольный рывок окончательно определил его судьбу.
Данный вектор атаки был выбран мной не из желания поквитаться за свою отбитую задницу. Сейчас одноногий гигант балансировал в шаге от пропасти (в шагоисчислении Лагера, разумеется), и я попросту не мог не использовать такой благоприятный фактор. Рванувшегося от моего укола Лагера ожидало губительное падение, остановить которое был не в состоянии даже повелевающий Светлым Воином разум Держателя.
Перевалившийся через край платформы исполин попытался сопротивляться, но безуспешно. Я был начеку и быстро отсек хватавшиеся за кольца суперармиллы вражеские пальцы. После чего уже ничто не препятствовало Лагеру вкусить прелесть свободного полета – удовольствие, которое ранее было заказано стражу, рожденному для пожизненной вахты у Источника. Вероятно, мне почудилось, но в удаляющемся реве Светлого Воина и впрямь слышалось безмерное удивление…

– Великолепно! – воскликнул Рип, вбегая на платформу. Хоть он провел все это время вдали от поля боя, но издергался не меньше меня. – Я не сомневался, что ты справишься. Использовать Концептор в качестве оружия – оригинальное решение. Но как ты заставил его причинить повреждения лучшему воину Ядра?
– Это – моя Вселенная, – уверенно ответил я, погладив клинок, который, похоже, не собирался перевоплощаться назад в армиллу. – Я и Трудный Мир – единое целое. Неужто мы, в конце концов, не поняли бы друг друга?
Снизу донесся грохот, мощный и раскатистый, словно сама Ось не выдержала наших свистоплясок и переломилась надвое. И так было понятно, что именно там стряслось. Но я все же перегнулся через край площадки и глянул на последствия столкновения туши Лагера с фильтром-рассекателем.
Преграда, что лишила меня друзей, но подарила жизненно необходимую отсрочку для штурма Источника, исчезла, будто ее не существовало. Тело Светлого Воина уносилось в пропасть вместе с обломками фильтра. Разглядеть товарищей я был уже не в состоянии, зато скопившиеся под барьером блюстители просматривались как на ладони. Получив свободу, их копошащийся рой снова двинул вверх, делая шахту похожей на дымоход, забитый толстым слоем сажи.
Титан, свергнутый с Олимпа в Тартар, нанес нам коварный предсмертный удар. К сожалению, предотвратить его было не в наших силах. Мы избавились от близкой угрозы, но вновь заполучили ту, от которой нас ограждал прозрачный барьер. Вся наша победа состояла лишь из очередной отсрочки, однако и она являлась весьма ценным завоеванием.
– Поспешим! – окликнул меня Рип и поволок ношу к Источнику. Едва Светлый Воин потерпел поражение, как вопли Пупа сначала перешли в протяжный бессильный стон, а затем и вовсе прекратились. Держатель выкрикнул напоследок что-то невразумительное – судя по всему, проклятье – и заткнулся. Кажется, он окончательно смирился со своим поражением, да и грош цена была сейчас посулам Пупа. Какой прок торговаться с грабителями, которые уже проникли в сокровищницу и могли забрать все, что только пожелают.
На осуществление задуманного у нас в запасе оставалось около трех минут. Долго ли будет протекать процесс воссоединения разума и тела Держателя, Рип не знал. Но предполагал, что все закончится до появления блюстителей.
– А не проще кинуть Пупа в Источник прямо в светокапкане? – забеспокоился я, глядя, как компаньон пристраивает горловину «авоськи» к бассейну. – Вдруг вырвется, и лови его тогда. Ты же сам говорил, что в теле Держателя сил как у паровоза. Чего зря рисковать в последний момент?
– Можно, конечно, искупать его и так, – ответил Рип, – но я боюсь, как бы светокапкан не нарушил или не замедлил слияние разума и телесной оболочки. Не волнуйся, бросить Пупа в Источник не проблема. Главное, вовремя поймать мерзавца после того, как он вынырнет. Если промедлим и он успеет нырнуть во второй раз – все пропало. Поэтому, как только Пуп появится, хватай его и крепко держи, пока я не займу его место. Понятно?
– А не лучше будет его сразу замочить? В смысле, временно нейтрализовать? – поправился я, легонько кольнув Держателя клинком.
– Давай обойдемся без импровизаций, – помотал головой Рип. – Все должно пройти бескровно, а иначе я не ручаюсь за последствия. Мочить Пупа в Источнике – моя обязанность. Твоя – держать его, чтобы он не выкинул какую-нибудь гадость до тех пор, пока я буду, скажем так, занят. А когда мое тело благополучно выплывет назад, можете на пару с ним поступать с Пупом так, как вам заблагорассудится. Хотите, секите его мечом, а хотите, сбрасывайте с Оси – Рипу все равно. Возвращение моего тела будет означать, что процесс моей интеграции в Источник завершен и, стало быть, мы больше не нуждаемся в Пупе.
– Только не забудь, как прибудешь на место, сразу дать отбой этим обезьянам… – Я указал на взбирающихся сюда блюстителей.
– Непременно, – пообещал адаптер и, шумно выдохнув, изрек: – Что ж, за работу!
И вытряхнул Пупа из «авоськи». Вернее, она сама избавилась от содержимого, очевидно подчинившись ментальному приказу адаптера. Раздался короткий чихающий звук, и Держатель вылетел из светокапкана прямиком в бассейн со скоростью артиллерийского снаряда.
Вряд ли пленник успел учинить за время своего полета какую-нибудь каверзу – пребывание Пупа на свободе продлилось долю секунды. После чего призрак бултыхнулся в Источник с таким плеском, словно был сброшен туда с десятиметровой вышки. Над бассейном взметнулся фонтан искрящихся брызг. Они не упали на площадку, а растаяли в воздухе, превратившись в золотой туман. Как человек, не чуждый прекрасному, я счел эти брызги прощальным салютом в честь окончания правления Держателя Пупа и наступления новой эры, в которой, если верить будущему Держателю Рипу, человечеству должен покатить такой фарт, какой нам раньше и не снился.
«Дай бог, все получится – эх, загуляем! – мечтательно подумал я, глядя на таявшие у меня перед носом золотистые искры. – Осталось совсем немного потерпеть. Совсем чуть-чуть…»
– Внимание, Глеб! – вернул меня к реальности компаньон. – Будь наготове: Пуп может вынырнуть в любой момент!
Поскольку Рип категорически запретил мне пользоваться оружием, я сунул меч за пояс и, освободив руки, приготовился встречать развенчанного Держателя. Встав у бортика бассейна, мы с адаптером напоминали ассистентов водолаза, что внимательно наблюдали за подъемом своего товарища со дна. С той лишь разницей, что мы не могли видеть нашего подопечного. После его погружения в Источник вода (назовем ее так) в нем стала иссиня-черной – под цвет нырнувшего в бассейн призрака – и перестала сиять жизнерадостными бликами. Можно было только гадать, дурной это знак или добрый. Но Свет, кажется, не потускнел, и вообще никаких заметных метаморфоз в природе не наблюдалось. Пузырьки на поверхность тоже не поднимались. Но волноваться насчет них следовало, если бы мы утопили в Источнике живого человека. Судить по такому признаку о самочувствии погруженных в воду чемпионов было нельзя.
Дабы унять мандраж, я начал в качестве самоуспокоения считать секунды, но сбился уже на втором десятке, после чего отринул эту бесполезную затею. Напряжение в преддверии кульминационного момента было невыносимым, и продлись оно еще хотя бы пару минут, я бы точно рехнулся. Мой адреналин нуждался в срочной выброске, а пока он накапливался во мне, словно пар в паровом котле. В принципе я знал предел своего терпения, но уповать на собственную выдержку после пережитых нервотрепок являлось слишком самонадеянным.
– Дьявол, да где же Пуп? – не на шутку заволновался я, заметив, как блюстительская орда взбирается на последний виток лестницы. – А если сунуть руку да пощупать, там он или нет? Может, его уже и ждать не следует?
Рип не ответил. На чем я и не настаивал, поскольку спрашивал лишь затем, чтобы немного разрядить наэлектризованную атмосферу. Впрочем, это не помогло. Едва я притих, как напряжение вновь сгустилось в воздухе чуть ли не до осязаемого состояния. А рев блюстителей лишь усугублял нервозность.
Согласно моим многолетним наблюдениям, подобные ожидания никогда не заканчиваются чем-то хорошим. Если в Трудном Мире после такой тишины не гремит гром, значит, непременно происходит еще какая-нибудь гадость. Стиснув зубы, я, не отрываясь, пялился в Источник и готов был публично проклясть себя на веки вечные, если на сей раз моя интуиция меня подведет.
Не подвела… Но сегодня гордиться своей прозорливостью мне претило куда больше, нежели налагать на себя страшное проклятие…

Верно подмечено, что в тихом омуте черти водятся. А в тихом и беспросветно-черном их количество, наверное, и вовсе зашкаливает все мыслимые нормы. «Тысяча чертей!» – так бранились в старых приключенческих романах просоленные моряки. Видели они в действительности наяву столько нечистой силы сразу или нет, в книгах не говорилось, а вот на мою долю такое «счастье» перепало.
Но речь идет вовсе не о выбравшихся на вершину Оси блюстителях. Во-первых, гвардейцев было несоизмеримо больше, а во-вторых, при всем их уродстве они не вызывали у меня ассоциаций с чертями. Возможно, потому, что я успел привыкнуть к ним, как привыкают рыбаки Амазонки к стаям шныряющих в воде пираний. В моем понимании черти были обязаны пугать человека по-другому. «Выпрыгнул, как черт из табакерки!» – говорят в народе о тех, кто обожает стращать добрых людей своим внезапным появлением. Именно так и должны вести себя настоящие черти, а иначе какое они тогда, к их чертовой матери, бесовское отродье?
А теперь представьте себе табакерку, из которой зараз выпрыгивает не один чертик, а целая тысяча таковых. Возможно, произведенный ими устрашающий эффект вовсе не будет кратным их количеству, но один хрен (или опять же, черт), острых ощущений такая массовая чертовщина добавит, и немало.
Короче, сколько ни готовился я к нехорошим сюрпризам, они все равно случились и разрушили в пух и прах все наши планы.
Как и предсказывал Рип, возвращение Держателя не заставило себя чересчур долго ждать и случилось до того, как его гвардия вырвалась из шахты. Но этим фактом совпадение прогнозов с реальностью и закончилось. Пуп не вынырнул из Источника и даже не выпрыгнул, к чему я также был готов. Наш пленник вырвался из бассейна, словно стая голодных разъяренных демонов. Нет, на самом деле Пуп был один и обрел наконец-то полноценное тело. Но об этом я узнал немного погодя. А ассоциация с тысячей выпрыгнувших из табакерки чертей возникла у меня из-за огромного черного фонтана, выброшенного вместе с Держателем. Узри я подобный водяной столп на Земле, то сказал бы, что он достиг небес. Здесь же это явление можно было сравнить разве что с Осью. Однако, каким бы невероятным оно ни выглядело, до масштабов Оси ему было далековато.
Окажись в бассейне обычная вода, ее напор гарантированно оторвал бы нам с Рипом головы, поскольку в момент «эякуляции» этой неизвестной субстанции (назвать ее Светом язык не поворачивался) мы продолжали стоять, склонившись над Источником. Но ударившая мне и адаптеру по лбу струя всего лишь сбила нас с ног и отшвырнула на несколько шагов назад. Я не заработал даже легкой контузии, поэтому, упав на спину, тут же оценил размеры ошарашившего меня фонтана. А он, выбросив за мгновение вверх несметное количество воды, тут же иссяк.
Извергнутая из Источника черная масса не обрушилась дождем, а растеклась по воздуху и повисла над Осью низкой грозовой тучей. Но наблюдать за ней нам с компаньоном было некогда. Мы вскочили на ноги и стремглав бросились обратно к бассейну. Я был уверен, что он пуст и теперь нам откроется дно этого бездонного резервуара, расположенного неизвестно в каком измерении. Но водоем по-прежнему оставался наполненным прозрачной искрящейся жидкостью – такой, какой она и была до погружения в нее Пупа. Куда подевался он сам – загадка, – но очистившиеся от скверны священные воды Источника косвенно указывали на то, что Держателя в них больше нет.
– Удачи, Глеб! – бросил мне на прощание компаньон и собрался сигануть на освободившийся «трон». Но пройти этот последний шаг на пути к заветной цели Рипу было не суждено.
Над нашими головами раздался оглушительный хлопок, похожий на тот, что случается при преодолении реактивным истребителем звукового барьера, и черная туча исчезла, будто ее в мгновение ока засосало гигантским невидимым компрессором. Проигнорируй Рип этот хлопок и не замешкайся, дабы взглянуть, что же стряслось, наверняка через миг адаптер уже праздновал бы триумф. Но эта невольная задержка одним махом разрушила все наши планы.
В действительности туча не исчезла, а превратилась в уродливого хвостатого чемпиона, бывшего одного поля ягодой с теми монстрами, что судили нас в Юдоли. Чемпион материализовался над нами прямо в воздухе, а потом рухнул вниз, аккурат на Рипа. Секунда, и оба они, сцепившись в клубок, катятся по площадке прочь от Источника.
Преображенный Пуп – вряд ли это был кто-то другой – напоминал сейчас прямоходящего доисторического ящера-раптора с чемпионской головой: мощные задние конечности, короткие, но цепкие передние и тяжелый конусообразный хвост, составляющий половину от общей длины нового тела Пупа. При должной сноровке этот хвост тоже можно было использовать и в качестве оружия, но наш видоизменившийся враг предпочитал пока бороться одними лапами. И, надо признать, делал он это довольно успешно, чему поспособствовал фактор внезапности, позволивший Пупу застать врасплох претендента на утраченный им престол.
Мне срочно требовалось вмешаться в драку, но едва я выхватил меч, как она закончилась, причем отнюдь не в пользу моего компаньона. Барахтающиеся на платформе противники оттолкнули друг друга и, воспользовавшись заминкой, вскочили с пола: Рип – на ноги, а Пуп, соответственно, на задние лапы. Однако, если, катаясь по площадке, эта парочка еще могла сохранять между собой паритет, то при схватке в полный рост анатомическое строение нового Пупа оказалось более выигрышным. Адаптер не сумел нанести сопернику ни одного удара, поскольку ящероподобный чемпион его опередил и расправился с ним простой и молниеносной атакой.
Приемом, который применил Пуп, в Трудном Мире с успехом пользовались кенгуру – я видел, как они вытворяют подобные выкрутасы, в телепередаче об Австралии. Животное, способное прыгать в длину более чем на восемь метров, в драке опиралось на хвост и колошматило соперника своими мощными задними лапами. Из человека, а также любого другого врага кенгуру такие удары могли шутя вышибить дух. Поэтому даже крупные хищники и те не всегда решались атаковать взрослых особей этого сумчатого млекопитающего.
Пуп выглядел сейчас раза в полтора крупнее тех кенгуру, что жили в калиногорском зоопарке, а они, надо заметить, тоже были отнюдь не мелкие. Пропущенный компаньоном удар мог бы при необходимости уложить двух-трех таких громил, как Рип. Бедолага-горбун, в голове которого уже звучал победный рев фанфар, получил в живот сразу обеими задними вражескими лапами, после чего сложился пополам, пролетел по воздуху через всю площадку и с бессильным воплем сорвался в шахту. Для адаптера все было кончено, причем самым постыдным образом. Такого разочарования, какое охватило падающего в пропасть Рипа, наверное, не испытал на смертном одре даже Александр Македонский, которому было суждено покорить полмира и скоропостижно скончаться в тридцать три года от малярии.
Выхватив меч, я хотел было прокричать что-нибудь воинственное, но, завидев такой ужасный поворот событий, разразился потоком отчаянной брани. Бывали, конечно, в моей жизни поражения, но чтобы настолько обидные!.. Рип так и не стал мне другом, однажды предал меня и товарищей и не раз подставлял вместо себя под удар, однако, как бы то ни было, наше деловое партнерство до конца оставалось взаимовыгодным. И вот теперь я был брошен на произвол судьбы, очутившись в одиночку перед остервенелым Держателем и чуждым мне миром.
Моей единственной надеждой и опорой в нем продолжал служить Концептор. Но и он вряд ли мог что-то сделать против орды блюстителей. Выбравшись наверх, они заполонили собой верхушку Оси и уже практически захватили мост. Гвардейцы планомерно опутывали его роем своих сцепленных тел, как сладкая вата – палочку. Эта быстро растущая переправа явно готовилась для того, чтобы забросить к Источнику сразу сотню-другую мордоворотов. Вторгаться же на платформу, прыгая по мосту в колонну по одному, блюстители не пожелали, очевидно, посчитав это неэффективной тактикой.
Разделавшись с Рипом, Держатель в один скачок оказался рядом со мной, но едва не напоролся на меч и был вынужден осадить назад. Я оставался для Пупа последней преградой, мешающей ему возвратиться в Источник и обрести былое могущество. Сейчас передо мной стоял пусть ловкий и сильный, но все же обычный чемпион. И он меня боялся. Вот только надолго ли?
– Спокойно, Глеб! – нарочито миролюбивым тоном проговорил Пуп. В иной ситуации я бы от души посмеялся над ним, поскольку лохматая человеческая голова на теле ящера смотрелась еще комичнее, чем на корове – седло. – Не делай глупостей. Все в порядке, никто тебя больше не тронет, клянусь! Просто я хочу сказать, что восхищен тобой так, как еще не восхищался никем из чемпионов, а тем более шатунов. Ты великий шатун, Глеб! – И тут же поправился: – Нет-нет, извини: чемпион! Ты заслужил не только этот статус, но и право стать новым Светлым Воином! Вот каким должен быть истинный страж Источника! А я-то, глупец, доверял безопасность Ядра жалкому искусственному созданию! И теперь мы с тобой непременно исправим эту ошибку! Я сделаю тебя величайшим из величайших чемпионов, настоящим богом этого мира! Только представь, что тебя ждет!..
«Да ведь он пытается меня уболтать! – осенила мою разгоряченную голову элементарная догадка. – Пудрит мозги, чтобы я развесил уши и проморгал его прорыв к Источнику! Но неужели эта ящерица боится моего меча? Ведь Пуп прекрасно знает, что сшибет меня прыжком еще до того, как я нанесу удар, но тем не менее не делает этого. Тогда чего же он испугался?»
Противник блефовал, когда утверждал, что больше никто не причинит мне зла. В данный момент он продолжал контролировать блюстителей, а они, в свою очередь, продолжали выполнять отданный им приказ. Возможно, хитрец изначально создал свою армию такой, дабы она подчинялась ему даже в случае, если он перестанет быть Держателем. Он пытался заверить меня в дружелюбных намерениях, однако осознавал, что я все равно ему не поверю. Пуп беспокоился, что, когда гвардейцы ворвутся на площадку, я в отчаянии совершу нечто предосудительное. И это «нечто» будет чревато катастрофическими последствиями…
Моя босая пятка уперлась в какую-то преграду. Ничего, кроме бортика бассейна, позади меня быть не могло. Незначительное и совершенно безобидное происшествие – стукнуться пяткой о камень. Но именно оно наградило меня очередным озарением, которое прорвалось сквозь сумбур мыслей ослепительным светлым лучом. Страх заискивающего передо мной Пупа стал мне столь же очевиден, как мысли человека, мнущегося у закрытой двери сортира.
Прозрение взбудоражило меня так сильно, что это не осталось не замеченным Держателем. Его елейная и многообещающая речь прервалась на полуслове, а сам он весь подобрался, явно ожидая от шатуна каверзы. Однако Пуп не был полностью уверен в том, что я задумал, ибо в противном случае он уже атаковал бы меня, невзирая ни на какую опасность…
Наше безмолвное противостояние продлилось всего пару секунд, но за этот срок я сумел принять самое главное решение в своей жизни. Маловато, конечно, я дал себе времени на раздумья, только слишком уж отвратительно выглядел альтернативный вариант выхода из кризиса. Я знал, чего панически боялся Пуп, и собирался воплотить его страх в реальность. Все, что было мне необходимо, это немного везения и веры в себя. А после – хоть потоп…
Блюстители достроили наконец переправу и оголтелой толпой хлынули по ней на площадку. Встань сейчас у них на пути почивший в бозе Светлый Воин, гвардейцы попросту смели бы его, словно снежная лавина – одинокое деревце.
– Твое время кончилось! – проорал я в морду ящеру, а затем резко развернулся и, не выпуская из рук Концептор, нырнул в бассейн. Последнее, что я услышал, был вопль Держателя. Хоть Пуп и среагировал на мой выпад, все равно чемпион не смог уже ничего изменить. Шатун, принесший в Ядро Свет Трудного Мира, с головой погрузился в воды Источника, делая явью грозное пророчество чемпионов и повергая этот мир в хаос.
Время Держателя Пупа истекло.
Наступало мое время…

Глава 17

«Кому суждено сгореть, тот не утонет», – любил повторять Кадило, когда порой узнавал, что нам предстоит не слишком чистая работенка. Я же постоянно замечал ему, что утешаться этой ерундой может только тот, кому доподлинно известно, какая смерть ему уготована. То есть человек, чья голова уже лежит на плахе, просунута в пеньковый галстук или приставлена к ружейному дулу. Но каждый раз, представляя себя перед лицом какой-либо из вероятных для нас смертей, я сомневался, что в ту гибельную минуту вообще вспомню о присказке Кадило.
Утешаться тем, что ты сдох именно этой смертью, а не другой… Идиотизм. По мне, так уж лучше просто взять да порадоваться, что эта дерьмовая, опостылевшая жизнь наконец-то закончилась и скоро ей на смену придет что-то новое и, не исключено, более приятное… Такими видел я свои последние предсмертные мысли. И пусть Кадило, в свою очередь, тоже считал их идиотизмом (для него это было синонимом понятию «неоправданный оптимизм»), наш третий товарищ – Тюнер – находил больше здравого смысла все-таки в моем мировоззрении.
Сигая в Источник, я знал, что останусь жив, несмотря ни на что. Но сам по себе этот факт меня совершенно не успокаивал. Мой поступок, без сомнений, можно было приравнять к суициду. Как и любой самоубийца, я тоже добровольно переступал грань, за которой меня ожидала полная неизвестность, и готовился к боли. Можно было не надеяться на то, что все пройдет безболезненно. Опыт обитателя Трудного Мира подсказывал, что шапка Мономаха никогда не бывает легкой. Во Вселенной чемпионов только один из них был посвящен в секреты Источника. Но даже будь у меня возможность расспросить об этом Пупа, сомневаюсь, что он пошел бы мне навстречу. И потому приходилось постигать тайны святая святых мироздания своим собственным умом.
В первые мгновения моего погружения в Источник ничего примечательного не происходило. Ощущения были абсолютно такие же, какие я мог испытать в любом земном водоеме. Я нырнул вниз головой и начал судорожно грести руками и ногами, дабы поскорее уплыть поглубже. Было боязно, что враги изловчатся и поймают меня за щиколотку, после чего останется только сожалеть, что я не сдался на милость блюстителей, пока имелся такой шанс. В отличие от обычной воды жидкость в Источнике не выталкивала мое тело вверх, а, наоборот, позволяла ему беспрепятственно тонуть. Меч, который я сжимал в руке, с каждым моим гребком разил пустоту, но ни на что не натыкался. Энергичное погружение помогало сжигать колотивший меня адреналин, и потому я продолжал плыть, не останавливаясь и понемногу опускаясь ко дну этого зловещего омута.
«Неужели придется утонуть?» – удивился я, поскольку вскоре начал ощущать нехватку воздуха. Жжение в легких усиливалось, вместе с огорчением от того, что мое плавание проходит настолько банально и обыденно, будто я и впрямь ныряю за ракушками в какой-нибудь земной речке.
Впрочем, стать самым крутым утопленником в истории человечества мне не довелось. Все, что я успел почувствовать, это легкую асфиксию да желание вынырнуть на поверхность и вдохнуть полной грудью. А дальше началось такое, о чем нельзя, фигурально выражаясь, ни в сказке сказать, ни пером описать…
Первым делом мой друг Концептор, с которым мы против кого только не сражались, расплавился прямо у меня в руке. Только что я держал в ней меч, а в следующую секунду он превратился в большую каплю жидкого металла, что, сжигая кожу, растеклась мне по предплечью. Я заорал во всю глотку, выпуская из легких остатки воздуха; в общем, ощутил-таки долгожданную боль, к которой давно готовился.
А затем грянул взрыв… Хотя нет, правильнее все же сказать «Взрыв», поскольку разразившийся вслед за моим воплем катаклизм обладал воистину вселенскими масштабами. Учитывая то, что Большой Взрыв имел отношение лишь к Трудному Миру – одному из тысяч миров Проекционного Спектра, – то Взрыв, сотрясший Вселенную чемпионов, следовало называть не иначе как Колоссальным. Нельзя, конечно, утверждать, что его спровоцировал мой крик – уверен, Взрыв грянул бы и в том случае, стисни я зубы и стерпи боль молча, – но вначале мне почудилось именно так.
Вы легко представили бы мою участь, заяви я о том, что, оказавшись в эпицентре Колоссального Взрыва, я был разорван на атомы и разлетелся по Вселенной чемпионов «мелкими брызгами». Действительно, при всем грандиозном размахе этой сцены она без труда укладывается в рамки человеческого воображения. Но вынужден сообщить, что подобная трактовка не только далека от истины, но и искажает ее. А потому пригодна лишь для общего представления о том, что случилось со мной после исчезновения Концептора.
Вникнуть в реальное положение вещей будет немного сложнее, ведь Колоссальный Взрыв и я – это суть одно и то же. Взрыв прогремел не рядом со мной и не внутри меня, а я не был разорван им на клочки. Произошла метаморфоза иного толка. Человек и шатун Глеб Свекольников просто-напросто превратился во Взрыв и растворился во Вселенной, как растворяется в воде шипучая таблетка аспирина (весьма и весьма грубый пример), только сделал это за долю секунды. В общем, прошу любить и жаловать: тот, кого вы раньше знали под прозвищем Лингвист, теперь мог по праву называть себя Большой… виноват – Колоссальный Бадабум. Вот такие пироги. Как тут опять не вспомнить слова незабвенного товарища Тюнера: полная клиника!
Надо сказать, что переродиться во Взрыв оказалось не так уж и плохо. К тому же его воздействие являлось вовсе не разрушительным, а скорее, преобразовательным. В одно мгновение я вычистил Вселенную от всего, что было недоступно моему разуму. Не уничтожил, нет – просто сорвал с чемпионского мира оболочку чужеродности и сделал его для себя простым и понятным. Я охватывал мыслью каждый уголок Вселенной, пребывал везде и всюду и не упускал ни одной, даже самой мизерной детали. Я изменял свойства здешней материи, природные законы и облик предметов с той же скоростью, с какой обычная взрывчатка уничтожает вокруг себя все живое.
Поначалу, правда, пришлось столкнуться с кое-какими препятствиями – подобно тому, как ударная волна атомного взрыва сметает на полигоне все, кроме рассчитанных на ее мощь бетонных дотов. Я понятия не имел, что за «доты» передо мной и как с ними совладать, поэтому оставил их в покое. Впрочем, встав у меня на пути, они ничуть не ослабили мой сокрушительный натиск, хотя препятствий на самом деле было много. Но по мере отдаления от эпицентра их количество быстро уменьшилось, а затем они и вовсе исчезли. Я решил, что со временем непременно выясню, с чем мне не удалось разделаться с наскоку, и, возможно, доведу свой эпохальный труд до конца. Уничтожить сомнительные аномалии было вопросом не только принципа, но и элементарной безопасности. Теперь эта Вселенная принадлежала мне, а «доты» оставались в ней чужеродными, нарушающими гармонию объектами. Точно такими же «камешками в ботинке», какими еще недавно являлись мы – пришлые шатуны – для обитателей Ядра.
Не считая этой маленькой неприятности, в целом все «взорвалось» отлично. Я прошелся по Вселенной, будто газонокосилка по давно не стриженной лужайке. После моего ударного вмешательства мир засиял новыми, но такими привычными и родными красками. Я мог объяснить причину нахождения на своем месте всех до единой молекул, поскольку каждую из них я одарил частицей своей неиссякаемой энергии. Более того, ведь именно я и заложил в основу этого мира молекулярное строение материи, вместо того инородного фундамента, на каком раньше базировалась чемпионская реальность.
Единственное, чего я так и не понял (помимо природы тех странных «дотов»), было то, чья воля побуждала меня к действиям. Не моя – это однозначно. Я искоренял прежнюю реальность и заменял ее на привычную, повинуясь безудержному созидательному порыву. Но чем или кем был инспирирован мой порыв, оставалось загадкой. Меня использовали, словно инструмент, а я не мог узнать о моих хозяевах абсолютно ничего. Как, вероятно, и отказаться от своей миссии. У меня и в мыслях не было прекратить досрочно то, чем я с таким упоением занимался.
Но однажды этому все-таки настал конец…
Сколько времени я провел в ипостаси Колоссального Взрыва, ведали лишь мои могущественные работодатели, хотя я сомневался, что они вообще ведут отчет времени. Наверное, мне тоже пора было избавляться от бестолковой человеческой привычки подвергать счислению все и вся. Никакой практической пользы это не давало, да я и не знал таких чисел, которыми следовало оперировать при глобальной перестройке Вселенной. Однако тут меня поджидала любопытная закавыка. Я – огромная разумная стихия – видоизменял чуждый мне мир с невероятной легкостью, но был не в состоянии изжить из себя привычки, свойственные моей прежней натуре. Куда ни плюнь, везде сплошные парадоксы, даже в высших сферах мироздания!
Хотя на самом деле личность Глеба Свекольникова не могла исчезнуть в пучине этой преобразовательной катастрофы. Ведь это ради него и прочих обитателей Трудного Мира трудился Колоссальный Взрыв, который стер до основания цивилизацию чемпионов и создал на ее пепелище новую. А точнее, возродил не окончательно исчезнувшую старую, ибо, как показала действительность, пока в природе существовал хотя бы один человек, существовала и его Вселенная…
По личным ощущениям, прошло не более пяти минут с момента моего погружения в Источник и до того, как я вновь стал полноценным человеком. За это время мой неудержимый разум успел облететь Вселенную вплоть до последнего закоулка и мало того – умудрился отчетливо запомнить весь маршрут этого эпического путешествия! И потому, вернувшись в привычное тело, я почувствовал себя таким глубоким старцем, что поначалу даже испугался пошевелиться: а вдруг возьму и рассыплюсь в тлен, как иссохшая египетская мумия?
Уму непостижимо…
Хотя нет, как раз напротив: для моего ума, ранее не отличавшегося выдающимися качествами, все отныне было постижимо. Досконально исследованная и переделанная Вселенная казалась мне теперь всего-навсего большим городом, в котором я собственноручно спроектировал, отстроил и сдал под ключ все здания. Кроме разве что тех непонятных сооружений, природа коих оставалась для меня загадкой. Они торчали в моем городе этакими памятниками канувшей в лету цивилизации и нуждались в изучении. Причем безотлагательном.
Голова гудела, но явно не от переизбытка впечатлений, а по причине того, что недавно я ей обо что-то крепко стукнулся. Или наоборот, какой-то мерзавец стукнул по ней, что больше походило на правду – уж мне-то, бывшему боксеру, не разбираться в таких нюансах! А вот насчет впечатлений все обстояло совсем не так, как должно было. Хотите верьте, хотите нет, но они попросту отсутствовали. Я вспоминал о своих космических путешествиях, словно заядлый турист – об авиаперелетах: с усталой неохотой, как об опостылевшей дорожной рутине. Звучит дико, но действительно в целой Вселенной для меня не нашлось ничего примечательного, о чем я мог бы поведать с восторженным блеском в глазах.
Вот тебе, бабушка, и первооткрыватель! Да таких, как я, только в киоск за пивом посылать, а не космос исследовать.
«Скажите, Глеб Матвеевич, вы были в туманности Андромеды?»
«Да, был».
«Ну и как там, по-вашему?»
«Да ни хрена интересного. Все то же самое, что и в других туманностях: холод, тишина и скука. В общем, нечего там человечеству делать. Пусть лучше сидит на Земле да в телескопы пялится – и дешевле, и безопаснее».
Потерев лоб – по нему и пришелся пережитый мной удар – и подвигав конечностями – вроде все целы и невредимы, – я неторопливо, с кряхтением, поднялся и окинул взглядом место, куда в очередной раз зашвырнула меня нелегкая.
Место было знакомое, но узнал я его после того, как отбороздил просторы Вселенной, не сразу. Зато когда узнал и осмотрелся получше, то чуть не пустился в пляс от радости. Я очутился в купе того самого вагона, в котором мы с Тюнером и Кадилом накануне (а не исключено, что миллион лет назад – кто знает?) выехали из Горнилова в Калиногорск. И вагон этот находился не в Карантинной Зоне Ядра, а на самой настоящей земной железной дороге.
Я прильнул к окну. Ночная тьма не позволяла рассмотреть слишком многого, но расположенный в пределах видимости, освещенный фонарями железнодорожный переезд был отчетливо различим. За ним чернел густой лес, чью непроглядную стену разрезала пополам просека с идущей к переезду дорогой. Помнится, когда нас забросило в Карантинную Зону, там господствовало вечное утро, а вокруг возвышались крутые холмы. Местность, что раскинулась перед моим взором, была совершенно иной. Разве что поезд все так же не двигался, остановившись между какими-то провинциальными полустанками.
– Спокойно, Глеб Матвеич. Знаем мы их чемпионские фокусы. Давай не будем делать скоропалительных выводов, а неспеша во всем разберемся, – сказал я сам себе. По всем предпосылкам, мне следовало впасть в буйное ликование, но после всего пережитого я ощущал себя таким опустошенным, что у меня хватило сил лишь на вялую улыбку.
Не могло идти и речи о том, что все наши безумные приключения мне приснились, поэтому я отмел данную версию без колебаний. Вон и улики против нее налицо: туалетная дверь выбита, из простреленной трубы течет вода, а стало быть, наша приснопамятная драка с Рипом уже имела место… Время! Сколько там, бишь, было на часах, когда мы сцепились с адаптером? Кажется, начало двенадцатого. А сейчас…
Я оттянул манжет пиджака и на миг опешил: на правом запястье вместо моей любимой «Омеги» красовался широкий, инкрустированный бриллиантами, драгоценный браслет. Однако, закатав рукав повыше, я понял, что в действительности это не браслет, а доходивший почти до локтя наручень. На нем не имелось ни ремней, ни защелок, ни даже шва-спайки.
Впрочем, я отлично знал, что это за штуковина и как она очутилась у меня на предплечье.
– Привет, Концептор. Как всегда, шикарно выглядишь. Рад, что ты меня не бросил, – обратился я к старому другу, пережившему очередную метаморфозу. Когда это случилось, я тоже не забыл. При погружении в Источник, перед самым Взрывом, мой меч расплавился и, обжигая руку, растекся по ней. Очевидно, в тот момент мы и стали с Концептором по-настоящему неразрывными друзьями.
И он мне ответил, ненадолго стиснув предплечье, а потом восстановив свой первоначальный размер. Теперь мы и впрямь могли общаться между собой, продолжая сохранять взаимопонимание, установленное в битве со Светлым Воином. У меня на руке поселилось живое существо, чему я, в общем-то, не противился. Такое партнерство можно было лишь приветствовать. Жаль только, у нас не получалось потолковать по душам, как настоящим боевым товарищам.
– Ладно, еще поговорим… – Я дружески похлопал безмолвного соратника и опустил рукав, спрятав на всякий случай Концептор от лишних глаз. Если сейчас в купе вернутся Тюнер и Кадило, долго же придется им объяснять, что здесь стряслось и откуда у меня на руке взялся этот дорогущий браслет.
Нет, все-таки что-то по-прежнему было не так. Во-первых, вокруг царила абсолютная тишина, хотя даже во время ночных остановок в поездах всегда слышались разнообразные звуки: хлопанье дверей, шаги по коридорам, разговоры проводников. Во-вторых, бегущая из простреленной трубы вода выглядела очень уж странно. Я вернулся в разгромленный туалет, чтобы взглянуть на аномалию поближе. Тонкая струйка кипятка, что, помнится, ошпарила Рипа, стекала на пол и все еще была горячей, вот только… оставалась совершенно неподвижной, будто свисающая веревка. Я щелкнул по ней пальцем. Из струйки вылетел и разбился на капли небольшой фрагмент. Однако возникший на его месте разрыв не исчез, а капли так и повисли в воздухе стеклянными бусинами, как в невесомости.
Раньше при виде такого паранормального явления я, безусловно, удивился бы, но сегодня даже не пожал в недоумении плечами. Эка невидаль – аномальная вода! Хотя причина аномалии, а также стоявшей в поезде могильной тишины вызывала беспокойство. Мир, в который я вернулся, выглядел неполноценным. А поскольку таким он возродился благодаря моей самодеятельности у Источника, значит, мне и разгребать текущие мировые проблемы.
Прямо под неподвижной струйкой я обнаружил свой, казалось бы, безвозвратно утерянный в Ядре «зиг-зауэр». Жив, стало быть, курилка! Что ж, хоть маленькая, но радость. Впрочем, все мои утраченные на пути к Источнику личные вещи находились при мне: пистолетная кобура с запасной обоймой, туфли с носками, отлетевшие от пиджака пуговицы и запонки… И если каждая из этих, по сути, мелочей в итоге вернулась, так, значит, и…
Не успел я до конца сформулировать эту интригующую мысль, как унылую тишину вагона разорвал исполненный неописуемого восторга крик:
– Йо-хо-хоу!!! Земля!!! Земля!!! Я тащусь: да это же наша Земля!.. Обалдеть! Эй, земляне, вы меня слышите?! Все сюда!!! Э-э-э-эй!!!
Ликовал мгновенно узнанный мной Паша Тумаков. Наверное, когда-то с такой же страстью кричали марсовые матросы, завидевшие долгожданный берег после изнурительного перехода через океан. Однако, едва я набрал в грудь воздуха, чтобы откликнуться, как меня опередило сразу несколько не менее восторженных голосов. В вагоне вмиг стало шумно и беспокойно, но этому беспокойству можно было только радоваться.
– Паша! Мы живы! Мы дома! Ура! – первой ответствовала Тумакову из своего купе Леночка Веснушкина. Она выражала эмоции так громко, что я обеспокоился, как бы Ленора не повредила этим криком свой чувствительный голосок.
– Не может быть! Пропади я пропадом, если это не наш проклятый поезд! – послышалось из соседнего купе. Восторги Агаты звучали не столь экспрессивно, хотя кому-кому, а ей за свои прокуренные голосовые связки можно было точно не переживать…
В следующее мгновение мы высыпали в коридор и возрадовались встрече уже, так сказать, в очном порядке. Обнимавшаяся молодежь одаривала друг друга поцелуями и сбивчивыми признаниями в любви так долго, что казалось, это никогда не закончится. Мы с Банкиршей ограничились одним коротким, но не менее страстным поцелуем и столь же недолгими объятьями. Однако это вовсе не значило, что мы были обрадованы меньше наших юных друзей. Просто, в отличие от них, мы умели обходиться без лишних слов. Наверное, потому, что с годами научились ценить утекающее, как песок сквозь пальцы, время и поняли, что тратить его на слова, даже самые искренние и теплые – немыслимая роскошь. Тем более в Трудном Мире, обитатели коего были лишены бессмертия и оценивали жизнь по иным критериям, нежели чемпионы Ядра.
– У тебя все получилось, да? – спросила Агата, отстраняясь от меня, но позволяя держать ее за руки. – Умоляю, Глеб, скажи, что это так!
– У нас, – поправил я подругу. – Да, кое-чего мы добились, а вот чего именно – еще неизвестно. Но точно не того, к чему стремился Рип. Не исключено, что я опять напортачил. Поэтому обнадеживать вас пока особо нечем. Мы вернулись домой, но только наш ли это дом?
В переднем конце вагона громыхнула дверь, и сразу вслед за этим раздался обеспокоенный, но тоже отлично знакомый нам голос Охрипыча:
– Эй, буржуи, есть кто живой?! Ау, мать вашу! – И, услыхав в ответ нестройный хор радостных откликов, возликовал: – Слава тебе, Господи, а я уж думал, померещилось! А то у нас там такая хренотень творится, похлеще, чем раньше!..
Что происходит у них в вагоне, Хриплый поведал уже после того, как был горячо поприветствован всеми без исключения товарищами, а женщинами вдобавок еще и расцелован.
– …Торчу, значит, во льду, словно тот епический мамонт, а эти обезьяны меня со всех сторон так и щупают, так и щекочут, разве что в задницу пальцы не суют… Бр-р! – Прапорщика, а вслед за ним и остальных бывших узников фильтра-отсекателя передернуло от отвращения. Мне следовало лишь догадываться о том, что вытерпели товарищи, пока мы с Рипом штурмовали Источник. – Чувствую, дернут сейчас меня за ноги, и пипец – голова отскочит, словно пробка. Удивительно, как не обгадился от страха. Верно один древний умник сказал, что хуже казни может быть только ее ожидание… А когда эта большая желтая дрянь с неба упала и лед треснул, тут-то нас по рукам и пустили. Не знаю, кого куда, а меня – сразу в колодец, как бычок в унитаз. И ладно просто дали бы спокойно падать, так нет, туда-сюда друг другу перебрасывают. Я и десяти метров не пролетел, а уже забыл, где верх, где низ и как меня зовут. Уж быстрее бы загасили, думаю. В китовом брюхе хоть и темно, но, по крайней мере, никто тобой в волейбол там не играет…
Судя по согласным кивкам и комментариям Агаты, Паши и Леночки, их участь ничем не отличалась от участи Охрипыча. Веснушкина призналась, что, кажется, и вовсе успела умереть от страха в первую же минуту падения в шахту (как выяснилось, Леночка и Паша были отправлены на Гашение вместе с Банкиршей и Хриплым, несмотря на то что последним пришлось дожидаться, пока «большая желтая дрянь» высвободит их из ловушки). Это косвенно подтверждалось и тем, что, в отличие от товарищей, девушка совершенно не помнила, чем завершилось их жуткое прохождение сквозь строй блюстителей.
– Лечу, крою всех матом, и вдруг – опа! – нет никого вокруг! – продолжал прапорщик. – Вернее, не только никого, но и ничего. Хоть шаром покати, так ведь и катать-то негде – парю в невесомости, а вокруг одно сизое марево. Ну все, Охрипыч, говорю себе: загасили нас чемпионы, как квелых цуциков; теперь одна надежда на Глеба да на нашего черномордого приятеля. И только мысль такая промелькнула, как глядь: да вот же она , аккурат на меня несется, во всей красе! Вот это было зрелище! Как в кино, чес-слово! И я к ней , стало быть, вплавь, прямо сквозь космос…
– Кто – она ? – почти в один голос спросили я и Леночка. Похоже, Агате и Паше в истории Охрипыча все было предельно ясно.
– Что значит «кто»? – удивился прапорщик. – Земля, разумеется! Планета наша то есть. Трудный Мир, как его эти чистоплюи из Ядра прозвали. Или я один из вас по космосу без скафандра летал?
Веснушкина ничего такого не помнила. Тумаков и Банкирша подтвердили, что да, с ними тоже происходило все, как описывал Хриплый. Дабы не огорошивать товарища своими откровениями и позволить ему довести рассказ до конца, я подтвердил лишь факт того, что тоже побывал в космосе, без уточнения чересчур витиеватого маршрута моего путешествия.
– В общем, несусь к Земле и ни о чем таком не думаю: ни о том, как я умудряюсь без воздуха обходиться, ни о приземлении, которое я наверняка не переживу… – Для пущей наглядности Охрипыч даже прочертил кулаком в воздухе траекторию своего вхождения в атмосферу, закончив демонстрацию звучным шлепком по собственной ладони. – Бац – и осталась бы от прапорщика Хриплого лишь дымящаяся воронка! Ан нет: опять все планы наперекосяк! Правда, этой несрастухе надо уже радоваться. Короче говоря, только что шел на жесткую посадку, а через секунду сижу в вагонном сортире, откуда намедни отправился в это гребаное путешествие. Мать честна€я, да что ж это творится! Поначалу грешным делом решил, что заснул на унитазе и вся эта бодяга с Ядром и чемпионами мне приснилась. Обрадовался, аж чуть не запел от счастья на весь вагон! Но когда из сортира вышел, гляжу: нет, бляха-муха, не сон! Народец, который спит, еще нормально выглядит, а который бодрствует, сидит с открытыми глазами, будто покойники. Я до капитана Репина дошел – он тоже в глухом ступоре. Тормошил я его, тормошил – без толку. Ну, серчаю, приплыли. Раньше хоть с хорошими людьми за компанию пуд соли ел, а теперь в одиночку придется… Расклеился вконец, чекушку из заначки достал да прямо к горлышку присосался. А шиш там! Водка, зараза, как смола застыла и даже не каплет. Шарахнул я бутылку с горя об пол и тут слышу, как ваша буржуйская братия в соседнем вагоне ор подняла! Захорошело мне сразу, аж прослезился, чес-слово! И водки никакой уже не надо. Эх, буржуи вы мои родные, дайте я вас еще раз обниму!
И растроганный Хриплый сграбастал в охапку топтавшегося к нему ближе всех Тумакова. Следующей в этой очереди стояла Агата, однако вопрос, который она внезапно задала, вынудил прапорщика воздержаться от дальнейшего выражения дружеских чувств.
– А почему Пантелей Иванович молчит и не выходит? – озадачила нас Банкирша. – Если в поезде бодрствуют только те, кто побывал в Ядре, то где тогда наш проводник?
Прапорщик замер в замешательстве и опустил раскрытые для объятий руки. Мы переглянулись, но никто не мог объяснить отсутствие среди нас дяди Пантелея. Не говоря ни слова, все, как по команде, поспешили в начало вагона, ибо где еще было находиться Иванычу, как не у себя в купе?
Там он и находился. Старик сидел без движения на узкой вагонной полке и отрешенно глядел в окно немигающим, однако кристально ясным и живым взором. Форма на дяде Пантелее была отутюжена на совесть, и внешне он выглядел вполне бодрым, разве что немного печальным. Именно таким Иваныч и встретил нас – своих пассажиров – в тот день, когда… то есть сегодня, три с лишним часа назад, на перроне горниловского вокзала. Невозможно сказать, закончилось для нашего проводника это изнурительное путешествие по чужой Вселенной или оно ему еще только предстояло. Но в любом случае дядя Пантелей уже не мог разделить радость этой неожиданной встречи с соратниками по борьбе за возрождение Трудного Мира. Хотя, вероятно, для Иваныча это было и к лучшему – борьба продолжалась, и финал ее по-прежнему оставался открытым.
– Дядя Пантелей! – окликнула Веснушкина старика и потрепала его по плечу. Трудно было поверить, что проводник нас не разыгрывает. Казалось, будто он из последних сил сдерживает улыбку, которая вот-вот прорвется через эту напускную серьезность и оживит лицо Иваныча, вернув нам товарища таким, каким мы привыкли его видеть. – Дядя Пантелей, да что с вами такое! Очнитесь же наконец!
– Не дышит, – констатировал Хриплый, поднеся ладонь к губам окаменевшего проводника. – Как и все пассажиры в моем вагоне. На вид вроде бы живые и даже теплые, а дыхание и пульс отсутствуют.
В купе у Иваныча горела лишь тусклая дежурная лампочка, и Агата решила проверить реакцию его зрачков на свет при помощи своей зажигалки. Но как и тогда, перед встречей с гасителями, зажигалка отказалась работать. Чему, впрочем, ни мы, ни Банкирша нисколько не удивились.
– Может, уколем Пантелея Ивановича иглой? – робко предложил Тумаков. – Вон у него и аптечка имеется.
– Иди сюда, я тебя самого сейчас уколю! – огрызнулась Агата, недовольная предложенной студентом не слишком гуманной методикой. – Чтоб ты, бесстыдник, поимел уважение к пожилому человеку и герою реконкисты Трудного Мира! Незачем тревожить Пантелея Ивановича. Жив-здоров он, не видно, что ли? Это с нашим миром не все в порядке. Пойдемте лучше на улицу, воздухом подышим да послушаем, что Глеб расскажет. Ведь эта катавасия – опять его рук дело. Прости, Глеб, не хотела тебя обижать, но ты сам признался, что у вас с Рипом все пошло не так, как надо…
Чтобы покинуть вагон, нам пришлось реквизировать у проводника ключи и отпереть один из выходов. Сразу стало понятно, что поезд находится в том же состоянии, что и водяная струйка, текущая в моем купе из простреленной трубы. То есть застыл в момент движения, а вовсе не был остановлен машинистом на перегоне, как показалось вначале. Определить это можно было практически сразу по многочисленным признакам, какие отличают, к примеру, фотографию бегущего человека и натурщика, изображающего бегуна, стоя на месте. На первый взгляд, идентичные позы, но спутать на фотоснимках реальную динамику бега и мнимую все равно нельзя.
С поездом все обстояло точно так же. Отойдя подальше и взглянув на него со стороны, мы единодушно сошлись во мнении, что поезд мчался вперед на всех парах, однако время по неведомой причине встало на паузу, и лишь наша компания игнорировала данное правило.
В отличие от «декораций», какими Концептор обставил для нас Карантинную Зону Ядра, этот мир выглядел гораздо привычнее во всех отношениях, разве что абсолютно не двигался. Повсюду царили знакомые запахи, но, не перемешиваемые ветром, ощущались они по-особому. Вот я вдыхаю аромат прелой осенней листвы, а повернув голову направо или налево, уже втягиваю ноздрями специфический запах мокрого грунта либо горячей колесной смазки вагона. Каждый шаг, сделанный мной в этом мире, имел свой уникальный запах, привязанный к конкретному месту. Взаимное расположение запахов в пространстве менялось, только если я сам перемешивал их в воздухе. Этот эксперимент выявил еще одну возродившуюся деталь Трудного Мира: сопротивление воздуха, которое Концептор не считал нужным воссоздавать для нас в Ядре. Пробудь мы в чемпионском мире гораздо дольше, вероятно, передвигались бы сейчас в родной атмосфере, словно водолазы – по дну моря. Но, к счастью, мы еще не отвыкли от нее и потому никакого дискомфорта не испытывали.
Зато естественная для этой обстановки мертвая тишина меня нисколько не удивила. Все звуки, которые мы слышали, издавались исключительно нами и казались приглушенными, хотя, по идее, из-за тишины должно было быть наоборот.
Темнота мешала рассмотреть округу, но я убедился в глобальном характере аномалии, подойдя к спугнутой поездом, застывшей на взлете стае мелких птиц. С ними приключилась та же история, что и с остальными находившимися в движении предметами: на пернатых тварей не влияла гравитация. Не шутки ради, а исключительно в научных целях я разместил птичек в воздухе кольцом, словно рассадил их на обруче. Стая так и замерла в этом положении, явно не подозревая, что сейчас некий шутник изгаляется над ней столь странным манером.
– Прикольно, – заметил Тумаков, проделавший по моему примеру то же самое с придорожными камушками. Поднятые с насыпи, они безо всякой магии продолжали висеть над землей, сохраняя приданный им Пашей порядок. А камень, который любознательный Свинг из всех сил швырнул вверх, не пролетев и пяти метров, растратил всю кинетическую энергию и остановился в верхней точке траектории, аккурат возле высоковольтного провода.
– Угомонись, студент! – попросил Охрипыч разошедшегося Тумакова, следующим опытом которого с камнями, судя по подготовительным манипуляциям, должно было стать выбивание вагонного стекла. – Развесишь тут в воздухе булыжников, а время возьми да включись! Твоей-то твердолобой голове, один хрен, ничего не будет, так хоть наши пожалей… Ладно, хорош хулиганить. Айда, послушаем, что браток расскажет, – уверен, ему есть, о чем нам поведать. Вот только не попадать бы с ног от его новостей. Ежели не возражаете, то пойдем к переезду. По-моему, там курилка имеется. Как хотите, а я на мокрой траве рассиживаться не хочу. Тут вам не Ядро – вмиг поясницу простудишь.
– А вдруг поезд тронется? – забеспокоилась Веснушкина. – Как мы его догоним?
– Я больше боюсь, как бы самому окончательно умом не тронуться, а не от поезда отстать, – проворчал прапорщик и, не дожидаясь ответа на свое предложение, зашагал к переезду.
В нашем краю все железнодорожные переезды давно функционировали в автоматическом режиме, поэтому будка дежурного, отстроенная здесь при старых порядках, пустовала. Но, несмотря на заделанные железными ставнями окна, будка не выглядела заброшенной. Похоже, сегодня ею в качестве теплушки пользовались ремонтники-путейцы. Они-то, видать, и соорудили неподалеку, под сенью кленов, маленькую курилку: столик и четыре лавочки вокруг. По их затертым до блеска поверхностям можно было определить, что хозяева обожали это местечко и частенько поигрывали здесь на обедах и перекурах в карты и домино. Труженики стальных магистралей явно не подозревали, что однажды наступит время, когда в их любимой курилке будет решаться судьба целой Вселенной…
Надумай я и впрямь рассказать товарищам обо всем, что пережил в ипостаси Колоссального Взрыва, на это ушло бы, пожалуй, не одно тысячелетие. Поэтому пришлось ограничиться лишь кратким описанием своих похождений. Сначала я поведал о тех, что мы совершили на пару с адаптером, а затем – хронику моего одиночного плавания в Источнике, которая, по идее, и должна была растянуться на бесконечно долгий срок. Но я потратил на вторую часть моего рассказа практически столько же времени, сколько на первую.
В данный момент нас интересовал сам факт моего перерождения, а также его вероятные причины и последствия – в общем, все то, о чем можно было только догадываться. А подробности моего путешествия по Вселенной являлись обычными путевыми заметками и обладали далеко не первостепенной ценностью. Я в деталях помнил все метаморфозы, произведенные Колоссальным Взрывом с материей, но понятия не имел, как ему это удавалось и какой терминологией следует пользоваться при описании его действий.
Я ощущал себя первоклассником, которого заставили дотошно переписать от руки учебник по квантовой теории и который чудесным образом до последней строчки запомнил всю эту мудреную галиматью. Пойдет ли этот багаж знаний на пользу ребенку, даже отыщись для него преподаватель, способный растолковать суть и законы не соответствующей возрасту науки? Весьма и весьма сомнительно. Скорее всего, ребенок заработает если не преждевременный заворот мозгов, то пожизненное отвращение ко всем без исключения точным наукам.
Вот и я держал в голове все тайны Вселенной, что на поверку оказалась отнюдь не бесконечной, и мог при должном старании объяснить «на пальцах» технологию некоторых миротворческих (в буквальном понимании этого слова) процессов. Только какую пользу дала бы нам эта информация, понять смысл которой никто из нас, в том числе и я – ее носитель, был не в состоянии?
– Это что же получается, – нервно заерзал прапорщик, когда я закончил свое не слишком продолжительное, но весьма впечатляющее повествование. – Выходит, ты, браток, и есть теперь новый Держатель?
– Нехило! – поддакнул ему Тумаков, глядя на меня выпученными глазами, словно не одно мое предплечье, а весь я был покрыт золотом с головы до пят. – Вы это… Глеб Матвеевич… если я вас когда-то чем-то обидел, простите – это не нарочно. Просто иногда я на язык несдержан, несу всякий бред и все такое…
– Что с тобой, Паша? – громким шепотом поинтересовалась у друга обеспокоенная Леночка.
– Как – что? – шикнул на нее Свинг. – Да если теперь Глеб Матвеевич на кого-то из нас зло затаит, можно сразу гроб с музыкой заказывать. Разве не помнишь, что способны сделать Держатели со своими обидчиками?
– Не мели ерунды! – отмахнулся я, хотя, похоже, студент и впрямь был не на шутку напуган открытой ему истиной. – Тоже мне, нашли Держателя! Вон Пуп несколько тысяч Вселенных по крупицам собрал, а я не могу объяснить, что с одним миром творится. В голове чего только нет, а проку мне от этого как с рыбы – шерсти.
– Не скажи, браток, не скажи… – возразил Хриплый. – Всему свое время. Вот, допустим, попал ты на необитаемый остров и случайно нашел там заброшенный аэродром. А на нем – исправный самолет и бочка горючего. Ты, конечно, в пилотировании ни в зуб ногой, однако очень хочешь свалить с этого поганого острова. Тем более теоретически можешь допетрить, какой рычаг у самолета за что отвечает. Самоучителя под рукой нет, рация сломана, инструктора и подавно не сыскать. И каковы будут твои действия?
– Начну строить плот, а горючее пущу на сигнальные костры, – недолго думая ответил я. – На кой мне самолет без учебника и инструктора? Разобьюсь, к чертовой матери, еще при взлете.
– Видать, не слишком рисковый ты парень, браток, – заметил прапорщик.
– Не рисковый, пока жареный петух в задницу не клюет, – согласился я.
– А если клюнет? – не унимался Охрипыч. – Если вдруг на твоем острове не окажется ни деревьев, ни пресной воды, ни пищи? Один песок, аэродром и самолет?
– Хм… – Я поскреб щеку. Отросшая за время нашего путешествия по Ядру щетина исчезла. Лицо у меня было гладко выбрито не далее как час назад – незадолго до появления в моем купе безликого горбуна. – Тогда, конечно, придется рискнуть… Взлететь, пожалуй, как-нибудь сумею, но вот посадка… А парашют ты мне дашь?
– Нет, – отрезал жестокосердный прапорщик, загоняя меня в максимально экстремальные условия. Так и подмывало спросить его, как в том анекдоте: эй, Охрипыч, а я вообще тебе друг или кто?
– Что ж, – обреченно вздохнул я, – раз все так хреново, значит, придется летать вдоль берега и искать место для посадки. А потом молиться, чтобы она благополучно завершилась.
– Вот видишь! – Прапорщик хлопнул ладонью по столу. – Ведь можешь пойти на риск, когда нужда подопрет! Так почему не хочешь поиграть с теми рычагами, какие сейчас в твоей голове находятся? Неужто это… – Хриплый обвел рукой застывший без движения мир, – нельзя считать клевком жареного петуха?
– Неудачный вы привели пример, товарищ военный, – вступила в разговор Агата. – Одно дело – играть с рычагами маленького самолета, а другое – с кнопками ядерного реактора. Пусть сейчас наш мир болен, но, по крайней мере, его состояние стабильное. Не исключено, что он уже полным ходом идет на поправку. А вы заставляете Глеба проводить рискованные эксперименты на отнюдь не безнадежном больном. Этак мы, по вашей милости, опять Трудный Мир в могилу сведем.
– А что же ты, Юрьевна, тогда предлагаешь? – осведомился прапорщик. – Сидеть и ждать, пока все само собой не заработает? И как долго нам придется тут штаны протирать?
– Постойте! – прервал я разгорающийся спор. – Вы оба не правы. Действительно, надо что-то делать, но не тем способом, который предлагает Охрипыч. Настоящая беда этого мира кроется не в том, что он застыл, а в том, что в нем находится нечто чужеродное. Возможно, оно и есть первопричина этой вселенской паузы. Давайте сначала обмозгуем ситуацию со всех сторон, а уже потом начнем вырабатывать стратегию дальнейших действий.
– Можно мне сказать? – подал голос Паша, подняв руку, будто на школьном уроке.
– Валяй, студент, – ответил Хриплый. – Говорят, иногда устами младенца глаголет здравый смысл.
– Можно, Глеб Матвеевич? – переспросил у меня Тумаков. Видимо, теперь он считал мою окунувшуюся в Источник персону кем-то вроде генералиссимуса, с которым следует согласовывать все текущие вопросы.
– Сказано же тебе: валяй! – повторил я. – И впредь оставь эти церемонности. А то не хватало, еще начнешь у меня отпрашиваться по нужде сходить.
– Ну это… в общем, пока вы тут головы грели, как снова включить Трудный Мир, – откашлявшись, неуверенно начал Свинг, – я напряг извилины и догадался, в чем, собственно говоря, затык. Конечно, может, я ошибаюсь, ведь нельзя мерить такие вещи земной логикой, но если хотя бы допустить…
– Да допускай, допускай, в конце концов! – взмолилась Банкирша. – Чего на человеческую логику пенять? Будто мы какой другой обучены!
– Это – не наш Трудный Мир! – собравшись с духом, выпалил Тумаков. – Мы с вами по-прежнему в Ядре, только сейчас здесь уже совсем не то Ядро.
– Во как! – вскинул брови Охрипыч. – Занятно! А ну обоснуй!
– Проще некуда! – фыркнул Паша. – Помните, что раньше требовалось для создания полноценной проекции Трудного Мира? Концептор и направленный на него от Рефлектора поток световой энергии. А что, если Рефлектор заменить гораздо более мощным источником энергии? То есть непосредственно самим Источником. Поместив в него Концептор, Глеб Матвеевич и породил тот Колоссальный Взрыв, о котором он рассказывал. А вдобавок занял место Держателя. Поэтому теперь они с Концептором – единое целое. Можно сказать, симбиоз двух организмов, произошедший в процессе их общей борьбы за существование. И все ваши непонятные знания, Глеб Матвеевич, на самом деле принадлежат не вам, а Концептору. Это он, угодив в Источник, переделал по своему образу и подобию Вселенную чемпионов, а вы всего-навсего были этому свидетелем.
– Так, погоди, – перебила Пашу Агата. – Значит, по-твоему, чемпионское Ядро просто взяло и превратилось в Трудный Мир?
– Ну да, – подтвердил Тумаков. – Адаптер Рип нам что тогда говорил? Не имеет значения, какие шатуны попадут под воздействие Концептора. Для возрождения человечества сгодятся любые шесть с лишним миллиардов здешних душ. А какая разница, шатуны это или чемпионы – природа-то у нас одинаковая. Вот Глеб Матвеевич и превратил всех обитателей Ядра в людей. А заодно и интерьер в нем поменял.
– А ведь складно излагает, чертяка! – Прапорщик фамильярно взъерошил Свингу его зеленую шевелюру, что следовало рассматривать как знак неподдельного восхищения и уважения.
– Складно, – согласился я, поглаживая в задумчивости свой золотой наручень, с коим мы, согласно Пашиной версии, находились отныне в неразрывном «симбиозе». – А как же тогда объяснить, что мы пятеро ничуть не изменились, а дядя Пантелей стал похож на угодивших в Колоссальный Взрыв чемпионов? И что в Ядре все-таки могло устоять перед этой катастрофой и сохранить свою прежнюю сущность?
– Насчет дяди Пантелея могу сказать только одно, – потупив взор, с огорчением ответил Тумаков. – Из нас он дольше всех находился в лапах блюстителей, и те успели увести его очень далеко от Концептора – так, как это тогда случилось с вами, Глеб Матвеевич. Мы же в момент Колоссального Взрыва продолжали находиться поблизости, и потому Концептор счел непрактичным отбирать у нас нашу сущность и передавать ее кому-либо из чемпионов. А шатун, что когда-то был дядей Пантелеем, получил в пользование совсем другую личность. В то время как освободившаяся личность проводника, которая теперь существовала лишь в памяти Концептора, досталась неизвестному нам чемпиону. Ну а мы в итоге возвратились на наш поезд в прежнем уме и здравии, чем, видимо, и объясняется наша неполноценная интеграция в новый Трудный Мир.
– Эх, где мои семнадцать лет! – сокрушенно произнес Хриплый. – Сдается мне, если этот умник и ошибается, то ненамного.
– Вот только Глеба нельзя теперь равнять с нами под одну гребенку, – добавила Банкирша. – И вообще странно, почему он до сих пор тут, а не возле Источника – там, где и положено находиться Держателю.
– А откуда вы знаете, что Источник от нас далеко? – задал встречный вопрос Паша. – Может быть, он сейчас вон за тем лесом?
– Исключено. – Я помотал головой. – Будь это так, получилось бы, что новообразованная Вселенная скоординировала свое местоположение относительно какой-нибудь ничем не примечательной деревеньки Калиногорского края. Глупость.
– По человеческой логике – да, глупость. А вот по логике Вселенной, вероятно, и нет, – возразил Свинг. – В качестве примера взять хотя бы вас, Глеб Матвеевич. Прошу, не обижайтесь, но где логика в том, что из всего человечества именно вы стали Держателем?
– Да уж, оказия… – пробормотал я. Паша был прав. Выстройся достойные сыны человечества в очередь на держательское место сообразно общественным заслугам, Лингвист торчал бы в той очереди под порядковым номером из десяти цифр. Причем первая из них была бы в лучшем случае пятеркой.
– Вот и Источник в действительности может быть где угодно и иметь какой угодно размер, – резюмировал Тумаков. – Вплоть до булавочной головки. Или же неприметного колодца в далекой сибирской глубинке.
– Нет, студент, здесь ты точно ошибаешься, – уверенно заявил я. – Я видел Источник и плавал в нем… Даже если в нашем мире он станет колодцем или бусиной, все равно его сияние будет подобно Солнцу… Да, именно Солнце! Только в него мог превратиться Источник. Ведь совсем не обязательно, что он должен находиться на Земле.
– Хорошо, пусть будет Солнце, – пожал плечами Паша. – Из этого следует, что ваше сознание растворено сейчас в нем, как когда-то разум Пупа был растворен в Источнике. Правильно?
– Вполне возможно, – не стал отрицать я. – Только как это определить? И почему после такого разделения я, подобно Пупу, не превратился в черного призрака?
– Наверное, все дело в этой побрякушке, – предположил Охрипыч, щелкнув пальцем по моему наручню. – Когда Пуп завоевал Вселенную, он был гол как сокол, а при тебе уже имелся, можно сказать, целый свод законов Трудного Мира. А в нашем мире разум не живет без тела, да еще внутри Солнца. Даже держательский. Все разумные существа населяют исключительно Землю, включая богов. Таковы местные понятия, и являйся ты хоть величайшим из чудотворцев, твои чудеса будут происходить лишь в рамках существующих законов мироздания. Ты, браток, теперь в Трудном Мире новый Бог – пока, конечно, только теоретически! – но придумал тутошние правила не ты. Тебе по силам двигать по небу светила, но вывернуть их наизнанку у тебя не получится при всем старании. Калибр, как говорится, мелковат. Пуп начинал с нуля и был волен творить с материей все, что вздумается, а ты – нет. Ты хотел не конструировать миры, а лишь спасти свою Вселенную от ее же создателя. Отсюда и другой коленкор. Все это – опять же чисто теоретически – послужило во благо человечеству, но сильно ущемило твои способности Творца. Правильно я мыслю, студент?
– Логично, Архип Семенович. По крайней мере, нашей с Глебом Матвеевичем теории это не противоречит, – ответил хитрый Свинг, льстиво приплетя меня в соавторы своей концепции. Похоже, он верил в мои пока не раскрытые силы больше остальных и всячески старался упрочить к себе мое благорасположение.
– Ладно, идеями мы с вами обогатились по самое «не хочу», – подвел я итог всему вышесказанному. – Но чем они могут в данный момент нам помочь? Столько догадок, а воз и ныне там.
– М-да… – нахмурился Хриплый, после чего с робкой надеждой предложил: – А может, браток, все-таки дернешь за какой-нибудь рычажок? Самый маленький – чтобы только проверить, есть этому миру от тебя польза или нам на кого-то другого надо молиться?
– Легко сказать, Охрипыч: дерни… – еще больше пригорюнился я. – Там ведь даже неизвестно, за что хвататься, а уж куда дергать – и подавно. Правильно сказал классик: трудно быть богом. Только вот догадывался ли он, как хреново это на самом деле?
– Ой, кажется, кто-то идет! – вдруг встрепенулась молчавшая до сего момента Леночка и ткнула пальчиком в сторону поезда. – Смотрите, вон там, возле вагона!
Мы как ужаленные подскочили со скамеек и уставились в указанном направлении. Действительно, в отбрасываемых вагонными окнами квадратах света даже не шел, а бежал неуклюжий сутулый тип. При этом он отчаянно жестикулировал, но голоса его мы не слышали.
– Дядя Пантелей? – неуверенно произнесла Веснушкина и тут же сама себе ответила: – Нет, это не он…
– Это Рип, – сказал я, убирая руку с рукоятки «зиг-зауэра». Я схватился за него чисто рефлекторно, поскольку еще после опытов Агаты с зажигалкой догадался, что вряд ли сумею выстрелить из пистолета. – Больше никто во Вселенной не бегает так по-идиотски. Однако странно, что адаптер сохранил не только тело, но, похоже, и память! Ну ничем этого гада не проймешь!
Пока Рип приближался, до меня дошло, почему мы не слышим его криков. Звуковые волны в застывшем мире затухали столь же быстро, как энергия брошенного камня. Мы без проблем разговаривали друг с другом, потому что все время держались вместе. Но уже на расстоянии в десять шагов ни один из нас не смог определить на слух источник шума.
– Какое счастье, что я добрался до тебя раньше, чем Пуп! – вместо приветствия заявил мне Рип. Он выглядел донельзя взбудораженным и в упор не замечал прочих участников идущего в курилке консилиума. – Хорошо, хоть знал, где тебя искать! Только за счет этого я обогнал Пупа с его сворой! Пусть это он создал Трудный Мир, но я ориентируюсь в нем все-таки лучше.
– Что происходит? – спросил я. Волнение адаптера моментально передалось мне и остальным.
– Долго объяснять, Глеб! – отмахнулся адаптер. – Надо срочно залезть на какую-нибудь возвышенность. Такую, откуда нам было бы видно всю округу.
– Крыша вагона подойдет? – предложил я первое, что пришло на ум.
– Вполне! – согласился Рип. – Лезем туда.
И побежал к ближайшей вагонной сцепке – взобраться на крышу поезда можно было лишь по лесенкам, расположенным на торцевых стенках вагонов. Я оглянулся на перепуганных товарищей, беспомощно развел руками и припустил за горбуном.
Рип очутился наверху первым, а затем протянул руку и рывком забросил меня к себе. Встав на ноги, я перво-наперво ушел из-под контактного провода, дабы ненароком не задеть его макушкой. Рискованно проверять, насколько опасно сейчас электричество – все-таки его природа была совершенно иной, чем у огня.
Этот участок железной дороги проходил через густые леса, простиравшиеся вокруг, насколько мог охватить взгляд. Темнота не позволяла рассмотреть ничего, кроме сплошного лесного покрова, похожего во мраке ночи на стелющийся по земле черный дым. Пересекающая железнодорожный путь автомобильная дорога выныривала из леса и в нем же пропадала, проходя по открытой местности порядка километра. На этой однообразной, унылой панораме глазу было совершенно не за что зацепиться.
– Я знаю, что ты натворил, – с ходу перешел к делу Рип. Разговаривая со мной, он одновременно вглядывался в северный сектор горизонта. Надо полагать, оттуда и исходила ожидаемая адаптером угроза. – Не могу сказать, что меня устраивает такой исход. Но должен признать, что ты спас и себя, и меня, и своих друзей от Бессрочного Гашения. Только вот какой ценой – это другой вопрос. Из-за тебя я мог стать обычным человеком, как остальные чемпионы! Нет, ты подумай: я, бывшее темное божество Трудного Мира, и вдруг оказываюсь в нем заурядным человеком! Фиаско! Трагедия! А, да что там – катастрофа! Мое счастье, что я отлично знал, как противостоять воздействию Концептора, и потому не лишился ни памяти, ни адаптерских способностей! Жаль только, что тело осталось прежним, а так хотелось для пребывания в новом мире разжиться чем-нибудь более подходящим… Ладно, сейчас не время жаловаться на мелкие неудобства. Полагаю, вы уже обсудили ситуацию и пришли к единому мнению насчет того, что произошло?
Я вкратце передал Рипу содержание нашей беседы в курилке. Пока я это делал, оставленные внизу товарищи, не желая томиться в неведении, вскарабкались на вагон следом за нами. Все они были обеспокоены не меньше меня, но предпочитали не встревать в разговор нового Держателя и нарисовавшегося откуда ни возьмись бывшего компаньона, а ныне – чемпиона-бомжа.
– Ваши догадки в целом верны. Ты действительно провел глобальную перестройку Ядра и присвоил себе местечко, которое должен был по праву занять я, – подтвердил Рип выработанную нами дежурную версию событий. – Поэтому можешь себе представить мое огорчение…
– Помоги нам довести до ума Трудный Мир и поклянись, что навсегда оставишь его неприкосновенным, и я верну тебе должность Держателя, – внес я конструктивное предложение. – На кой черт она мне, если я в этом деле все равно ничего не смыслю? Да и какой из меня бог? Ни ума, ни таланта, ни фантазии. Вряд ли я сделаю для Трудного Мира даже малую часть того, что сделал для Ядра Пуп. Давай исправим мои ошибки, а потом вернемся к Источнику и поменяемся местами…
– Надо же, какое благородство! – перебил меня Рип. – Сроду не подумал бы, Глеб, что ты такой альтруист, а уж я их на своем земном веку немало насмотрелся.
– Я не шучу и не обманываю тебя, – добавил я, уязвленный в лучших чувствах. – И дураку понятно, что на посту Держателя ты принесешь гораздо больше пользы. Так зачем нам идти наперекор здравому смыслу и садить над человечеством некомпетентного бога?
– Я тоже не шутил, Глеб, – уже без ехидства сказал горбун. – И обязательно принял бы твой дар. Наши мнения по данному вопросу полностью совпадают: тебе вовек не дорасти до гения Пупа. Я бы дорос, можешь быть уверен, но не ты. Однако все сложилось таким образом, что нам с тобой уже никогда не поменяться местами, даже по взаимному согласию. Ты правильно угадал, где теперь находится Источник…
– На Солнце?
– Совершенно верно. В самом его центре, если тебя интересуют подробности. Поблагодари за это Концептор: это он расположил таким образом светоч жизни для бывших чемпионов, а ныне человечества. Что ж, логичнее и впрямь не придумать. Сменив Ядро на Трудный Мир, мы продолжаем греться на солнышке и благодарить его за тепло, как миллиарды лет до этого. Вот только Держателю-человеку отныне невозможно добраться до Источника. По крайней мере до тех пор, пока человечество не научится путешествовать к центру звезд.
– Выходит, что я только формально числюсь Держателем, а на самом деле являюсь вполне обычным человеком?
– Э-э-э, не скажи, – запротестовал Рип. – Истинная сила Держателя не во владении Источником как таковым, а в полном контроле над его энергией. Ведь по твоей милости на Землю теперь изливается не прежний солнечный свет, а Свет Источника. Чувствуешь разницу?
– Пока что не очень, – признался я.
– Ничего, это поправимо, – успокоил меня адаптер. – Ты понял, почему мы сюда забрались?
– Ты вроде бы твердил о Пупе и его своре, которые якобы за тобой гнались.
– Да, и они с минуты на минуту будут здесь: бывший Держатель, все до единого блюстители Ядра, а не исключено, что и твой закадычный приятель Светлый Воин.
– Так это правда? – еще больше помрачнел я. – А я было решил, что у тебя посттравматический шок и ты до сих пор находишься под впечатлением от нашей битвы с титанами.
– Битва еще не окончена, – уточнил горбун. – Однажды я тебя предупреждал, что бесполезно воздействовать Концептором на блюстителей. Они – не шатуны, а искусственные создания, порожденные энергией Света. Гвардейцы Пупа чувствуют себя вольготно в любой реальности. И они до сих пор подчиняются своему создателю – Пупу. Ну, а бывший Держатель, по сути, самый адаптируемый из адаптеров Ядра; такой же, как и я, только с максимально развитым мультипроекционным восприятием. Короче, Пуп тоже плевать хотел на изменившуюся реальность. И сейчас ему не терпится поквитаться с тобой за все, пока ты не научился пользоваться своим могуществом. Ты умрешь, а когда возродишься в другом теле, Пуп уже будет поджидать тебя, чтобы убить снова. И так – без конца. Только таким способом свергнутый Держатель сможет иметь над тобой власть и выжить в Трудном Мире.
– Подонок! – вырвалось у меня. – Даже достойно проиграть не способен!
– …Вам, людям, повезло, что вы обладали конкретными координатами своего местонахождения в Трудном Мире. Это позволило тебе и товарищам скрыться от врагов, которых из-за отсутствия таких координат Колоссальный Взрыв раскидал по всей планете. У меня тоже не имелось человеческой «прописки», но в отличие от Пупа я точно знал, где тебя искать. А ему придется затратить на твои поиски некоторое время. Однако он нас найдет, и очень скоро – это бесспорно.
– Так вот кто сумел уцелеть при Колоссальном Взрыве! – осенило меня. – И теперь эта орда пришельцев топчет мою Землю!.. Мир застыл из-за них?
– Да, но не по их воле. Я с таким явлением раньше не сталкивался, но полагаю, что оно – защитная реакция Концептора на вторжение в Трудный Мир представителей чужеродной реальности. Подобные сбои уже случались, когда из-за неполадок в Рефлекторе две Проекции иногда пересекались друг с другом. А блюстители как раз и есть чуждые этой Вселенной индивидуумы.
– Но как они скоординируют действия и доберутся сюда за столь короткий срок?
– Примерно тем же путем, каким это удалось мне, – ответил адаптер. – Помнишь мое эффектное появление перед тобой в поезде? Но у Пупа так не получится, поскольку ему нужно вести за собой огромную армию, а потом скоординировать ее для атаки. Он догадывается, что я доберусь до тебя раньше и предупрежу об угрозе, а потому не ринется в бой малыми силами. По моим данным, они формируются на севере, неподалеку отсюда.
– Ты их видишь?
– Чую. И ты способен их учуять, но пока этот дар в тебе слишком плохо развит.
– Значит, Пуп все-таки меня боится? – самодовольно усмехнулся я.
– Естественно, боится, – подтвердил Рип, – ведь каким бы сильным он теперь ни являлся, ты – полноправный Держатель и повелитель Света – можешь в любой момент стереть всю их армию с лица планеты.
– Лишь теоретически, – поправил я. – А практически со мной сейчас справится даже один, самый захудалый блюститель.
– Ну а я тебе на что? – В голосе компаньона послышалась легкая обида. – Или полагаешь, Рип только и умеет, что украденный Концептор у всяких головорезов отбирать?..
Появление реваншиста Пупа и его многочисленного воинства произошло аккурат тогда, когда я начал было думать, что адаптер поднял ложную тревогу. Мы находились на крыше вагона уже полчаса, а обстановка вокруг не менялась. Товарищи устали стоять на ногах и расселись кучкой, обратив лица на север, в направлении надвигающейся опасности. На мое предложение отойти в лес, от греха подальше, они ответили категорическим отказом.
– Ну уж дудки! – проворчала Агата, выражая за всех общую точку зрения. – Мы и без того столько интересного пропустили, чтобы опять в кустах отсиживаться! Да и куда нам бежать-то? А ты колдуй-колдуй, на нас не смотри! Мы о себе, если что, позаботимся.
Очевидно, со стороны и впрямь казалось, что я занимаюсь колдовством: невнятное бормотание, прикрытые веки, странные пассы… Можно было, конечно, обойтись и без театральных эффектов, поскольку они не играли никакой практической роли. Но я использовал их, не рисуясь перед публикой, а затем, чтобы облегчить себе усвоение уроков Рипа. Закрытые глаза помогали мысленному сосредоточению, а взмахи руками и комментирование полушепотом своих действий снимали излишек умственного напряжения – весьма нехарактерной для меня нагрузки за последние полтора десятка лет.
Мне предстояло буквально за считаные минуты перейти на новый уровень мировосприятия. Не более высокий, не усложненный или, наоборот, упрощенный – просто другой. Зрение, слух и прочие чувства, без которых я раньше не обходился, стали отныне для меня чем-то вроде атавизма. Я учился воспринимать мир, что называется, напрямую: непосредственно своим сознанием, растворенным в Свете и способным управлять им. Похожим образом человек распоряжается водой в быту: может пустить ее по трубам, растворить в ней что-либо, заморозить, обратить в пар, разбрызгать или употребить в пищу. Трудный Мир, что до этого получал строго дозированную порцию Света от Рефлектора, ныне был пронизан энергией Источника до такой степени, словно раньше он питался от батарейки, а сейчас его подключили напрямую к ядерному реактору. Впрочем, фатальными неприятностями это Трудному Миру не грозило. Теперь в его основе лежала проверенная временем и рассчитанная на подобные перегрузки конструкция Ядра, а внутри каждого человека крылась привыкшая к такой «роскоши» чемпионская сущность.
Чтобы узреть пронизывающие Вселенную энергетические потоки, мне следовало задержать их у себя в сознании и попробовать манипулировать ими. Рип сказал, что если мне удастся первое, то исполнить второе будет гораздо проще. Объяснить человеческим языком, что конкретно от меня требуется, компаньон, разумеется, не сумел.
– Действуй по наитию, – посоветовал он стажеру-Держателю. – Курс я тебе указал, поэтому старайся от него не отходить. Воспринимай реальность лишь посредством энергии Света. Не глазами, не ушами – только сознанием. Будь уверен: если отыщешь правильное решение, ты это сразу же поймешь!
Однако что с советчиком, что без него – результат был одинаков. Озарение упорно отказывалось снисходить на меня, сколько я ни форсировал свою умственную деятельность, пытаясь направить ее в нужное русло. «Колдовство» не помогало. Я действительно являлся бездарным Держателем, страдающим духовной импотенцией, даже находясь на самой мощной энергетической подпитке во Вселенной…
– Блюстители! – прервал мои тщетные мысленные потуги голос Рипа. – Через минуту они будут здесь. Останови их, Глеб. Любым способом, каким только сможешь! У тебя должно получиться! Давай!
Да, это были блюстители. Правда, выглядели они в чужеродном для них мире несколько непривычно. Вначале мне почудилось, что с края ночного небосвода на Землю обрушился сонм ярких звезд. Но они не исчезли, а запрыгали в нашу сторону, подобно несметной стае блох. Впрочем, блохами враги казались лишь издалека. Прикинув расстояние до горизонта, я понял, что вблизи каждый блюститель будет иметь габариты приснопамятного Светлого Воина, а то и больше. Что ж, смена игрового поля во втором тайме игры пошла противникам исключительно на пользу. Осталось выяснить, насколько «разжирел» сам Лагер, в появлении коего Рип также не сомневался.
Ответом на это послужила взошедшая над лесом вторая луна, которая, в отличие от первой, была в два раза более яркой и полной. А также имела руки, ноги, голову и вдобавок прыгала над деревьями вместе с блохами-звездами, словно мяч. Не знай я, какая беда на нас надвигается, решил бы, что небо сошло с ума и начало сворачиваться в трубочку, стрясая с себя светила, как хлебные крошки.
Зрелище, безусловно, завораживало, но любоваться им было некогда. Хотя что нам еще оставалось делать при отсутствии оружия, способного задержать лавину многотонных светляков. Они наверняка оставляли за собой гектары поваленного леса, но по причине плохой звукопроводимости воздуха до нас не долетало ни звука.
Самое же обидное заключалось в том, что орда прыгунов на всю катушку расходовала энергию моего Света, в то время как я не мог воспользоваться ни одним энергетическим потоком Источника. Блюстителей и Светлого Воина распирало от избытка сил, отчего эти ублюдки сигали вперед, напрочь игнорируя земную гравитацию. А я стоял на крыше вагона, глядел на них и в бессилии скрежетал зубами.
От этой воистину вселенской несправедливости меня затрясло так, будто я и впрямь невзначай коснулся макушкой высоковольтного провода. Ярость вырвалась из меня наружу утробным животным рыком. Вытянув в сторону вражьего воинства кулаки, я в бешенстве прокричал блюстителям:
– Отдайте Свет! Теперь он мой! Мой, слышите!..
В ответ на это каждый из блюстителей выстрелил по мне ослепительной молнией… Именно так мне поначалу показалось. Однако причина масштабной световой феерии заключалась в другом. Тысячи молний, что одновременно вылетели из растянувшегося на огромное расстояние вражеского фронта, сошлись у меня на руках двумя плотными световыми пучками. Затем вспышки погасли, но мои кулаки продолжали светиться, а вокруг них образовалась мощная аура, похожая на большую головку одуванчика. Световой эффект не исчезал, хотя казалось, стоит только чихнуть, и аура моментально погаснет – слишком уж эфемерно она выглядела.
Ошалев от такого поворота событий, я развел руки и уставился на них. Аура разделилась надвое, и теперь каждый из моих кулаков был окружен световым ореолом: поменьше первоначального, но столь же ярким и негасимым.
Убрав светящиеся руки от лица, я вновь увидел противника, который из-за череды всполохов ненадолго выпал у меня из поля зрения.
Теперь нас с блюстителями разделяло совсем небольшое расстояние. Враги должны были вот-вот выбраться на широкую опушку между лесом и железной дорогой. Однако прыти в гвардейцах заметно поубавилось. Их высокие блошиные прыжки сменились грузной трусцой, что, разумеется, сказалось на скорости их передвижения. Лес стал представлять для блюстителей серьезную преграду. Ослабевшие враги уже не неслись напролом, а обегали каждое толстое дерево. Лишь Светлый Воин мог еще крушить все на своем пути, но ему приходилось тратить на это куда больше усилий. Лагер и его соратники, которые ранее светились довольно-таки ярко, сейчас испускали лишь бледный, безжизненный свет, будто всех их обернули в папиросную бумагу.
Но, несмотря на массовый упадок сил, гвардия Пупа все равно оставалась весьма энергичной и опасной. Впрочем, превратив свои руки в сверкающие светочи, я не собирался останавливаться на достигнутом. Данная метаморфоза служила лишь прелюдией к следующему акту моего светового шоу, которое теперь должно было развиваться не стихийно, а по сценарию. Когда я успел его сочинить? Спросите о чем-нибудь попроще. Едва я отобрал у врагов львиную долю их световой подпитки, и идеи жестокого возмездия поперли из меня, словно из рога изобилия. Верно говорил Рип: дураку главное – раздобыть спички, а уж пожар он учинит и без подсказок.
– Темновато как-то! Надо бы включить лампочку, – изрек я и, указав лучезарной дланью на прокладывающего просеку Светлого Воина, заставил того подняться над верхушками деревьев, подобно монгольфьеру. Бедолага Лагер сучил в воздухе ногами-колоннами, махал ручищами, но вернуться на грешную землю был не в состоянии. Сейчас все зависело только от моей воли, а она шла вразрез с планами флагмана этой непобедимой армады. Я же, доводя до конца задуманное, выстрелил в гиганта световой заряд такой мощности, что Лагер вспыхнул изнутри ярче солнца. Я не беспокоился насчет того, что направленная во врага энергия вернет ему силы. Разве человек, в которого попадает молния, ощущает при этом прилив бодрости и хорошего настроения?
Что-то изменилось в окружающих мои руки ореолах. Я вытянул перед собой ладонь и увидел, как прямо из воздуха к ней тянутся тысячи тончайших световых нитей, похожих на миниатюрные грозовые молнии. Стоило мне пошевелить рукой, и молнии тут же начинали синхронно изгибаться, как длинная шерсть. Можно было часами созерцать эту игру света, ибо она представляла собой одно из прекраснейших природных явлений, которые я когда-либо наблюдал.
– Маловато энергии, – сказал я, придирчиво взглянув на сверкающее над лесом человекообразное «светило». – Больше!..
Блеск карликовых молний стал ярче, а их количество и длина возросли на порядок. Теперь я будто держал в руках пук сена, где каждая соломинка фосфоресцировала и колыхалась от дуновения не ощутимого кожей ветра.
– Еще больше! – приказал я подвластной мне стихии, и она мгновенно подчинилась, опутав меня сплошным коконом нитевидных молний. И пусть между мной и Источником пролегало огромное расстояние, я чувствовал его полную и безоговорочную поддержку. Такую, какую совсем недавно оказывал нам в Ядре Концептор, с которым сегодня я на равных правах делил бремя Держателя.
Страх и отчаяние, что переполняли меня еще пару минут назад, исчезли бесследно. Я был абсолютно спокоен и уверен в себе, как олимпийский чемпион по прыжкам с лыжного трамплина – на детской ледяной горке. Атакующие нас враги виделись мне игривыми котятами, чья ярость вызывала лишь смех и умиление. Я искренне недоумевал, почему прежде эти безобидные существа заставляли мои колени трястись от страха.
Блюстители достигли опушки и вышедшим из берегов морем ринулись к поезду. Наверное, Светлому Воину страсть как хотелось присоединиться к собратьям, но зависший над лесом гигант не мог ослушаться моего приказа и сойти с «орбиты».
– Да полно вам! – лениво отмахнулся я от докучливых врагов и с легкостью воздушного поцелуя послал Лагеру очередной заряд энергии, обязанный окончательно остановить гвардию Пупа.
В следующие пять минут можно было просто сесть, расслабиться и получать удовольствие. Заработав от меня последнюю «плюху», Светлый Воин издал нечто похожее на резкий вдох, после чего превратился из человекообразного создания в лунообразный шар, который тут же завращался вокруг вертикальной оси, стремительно набирая обороты. С каждой секундой шар чернел все больше и больше, постепенно сливаясь окраской с ночным небом.
Как только он начал вращение, блюстители дрогнули, потом замерли, как вкопанные, а затем стали отступать назад: первые шаги – медленно, словно испытывая неуверенность, а дальше – все быстрее и быстрее, пока не сорвались на бег. Практически достигнув цели, гвардейцы вдруг пошли на попятную с таким единодушием, словно увидели у меня руках бомбу с тикающим часовым механизмом.
На самом деле виной повального бегства противника был крутившийся над лесом черный шар. Созданный из видоизмененной Пупом световой энергии и раскрученный мной до ураганной скорости, бывший Светлый Воин неудержимо притягивал к себе подобных ему созданий, что собрались под ним в несметном количестве. По мере приближения к ловушке сила ее притяжения возрастала, а сопротивление жертв, наоборот, катастрофически ослабевало. В конечном итоге их отрывало от земли и уносило к шару подобно тому, как пылесос засасывает с пола невесомый мелкий мусор. Только мусоросборник моего пылесоса обладал размерами стадиона «Лужники», а каждая втягиваемая им соринка весила пару тонн.
При попадании в бешено вращающееся черное тело блюстители полностью растворялись в нем, оставляя на его поверхности тонкие желтые полосы. Если бы они тут же не исчезали, вскоре шар целиком вернул бы себе прежний цвет. Но благодаря моментальной «самоочистке» ловушка все время то светлела, то снова темнела, словно хамелеон, ползущий по гигантской шахматной доске.
Что стряслось со сгинувшими в шаре гвардейцами, не знал даже я – создатель уникального центростремительного уловителя инородных тел. Однако за те пять минут, что ловушка тысячами втягивала в себя врагов, она изрядно увеличилась в диаметре, а стало быть, закон сохранения массы на нее распространялся. Когда же шар вновь окрасился в радикально черный цвет, вокруг него царила тишь да благодать. И только поваленные на огромном пространстве деревья напоминали о прошедшей здесь чудовищной армии.
Хотя нет, кто-то все же избежал учиненной мной скоротечной репрессии. Одинокая фигура длинными скачками удалялась в глубь леса, ретируясь подальше от опасной для чужаков зоны. В отличие от блюстителей, это существо уже не напоминало человека, а выглядело как вставшая на задние лапы ящерица.
Пуп! Конечно, кто еще это мог быть! Именно таким мы видели прежнего Держателя, когда его вырванный из Источника разум обрел полноценное тело. Потеряв армию, этот хвостатый прохвост пытался скрыться от моего всевидящего ока, сигая через поваленные деревья и удаляясь все дальше и дальше.
– Кажется, ты кое-что забыл! – крикнул я вслед беглецу и небрежным мановением руки пустил ему вслед вращающийся черный шар…
Слепленный из останков войска Пупа ком за считаные мгновения настиг разбитого в пух и прах главнокомандующего. Завидев над головой объект угрожающих размеров, ящер зигзагами заметался по лесу, но сбить меня с толку такой примитивной тактикой было сложно.
Я опасался, что противник избежит моего праведного гнева, просто-напросто телепортировавшись отсюда, поэтому не затягивал с расправой. Во мне бушевал океан нерастраченной энергии, от которой требовалось срочно избавляться. Конечно, неразумно было растрачивать столь сокрушительный потенциал на то, чтобы лопнуть циклопический и, по сути, уже безвредный мыльный пузырь. Но в любом случае его, как и Пупа, тоже следовало стереть с лица Земли. Так почему бы не убить одним выстрелом двух зайцев, раз уж представилась такая возможность?
Пока что я при всем желании не мог сотворить из Света искусственное существо, наподобие блюстителя. Но уничтожить их при помощи того же Света мне было под силу. Правило «ломать – не строить» распространялось и на Держателей, и применить его на практике не составило затруднений.
Мой следующий выстрел был настолько силен, что я даже не увидел, как он попал в цель. Вырвавшаяся из рук ослепительная вспышка застила взор, а когда она погасла, на месте, где только что находились ящер и шар, лишь витали в воздухе похожие на снег белые хлопья. Они плавно оседали на землю и поваленные деревья, засыпая собой гектары леса и устраивая на них натуральную новогоднюю сказку. Невозможно было определить, какая участь постигла Пупа: успел он телепортироваться, или же его уничтожила вспышка. Но возникший неподалеку от железной дороги зимний пейзаж выглядел совершенно безжизненным.
– Черт с тобой, динозавр недобитый, – устало проговорил я, глядя, как тускнеет и исчезает окружающая руки аура. – Пускай ты и смылся, тебе с твоей рожей никогда не прижиться среди людей. Все равно рано или поздно попадешь если не ко мне, так в музей палеонтологии.
Чувствуя себя крайне изможденным, я уселся на крышу вагона прямо там, где стоял. Мне хотелось только одного: чтобы поскорее кончилась ночь и наступил рассвет. Нормальный земной рассвет, который я, казалось, не видел уже целую вечность.
– Вроде бы все! – долетел до меня приглушенный, будто из-за стены, голос Рипа.
– Ты уверен? – поинтересовался у него прапорщик. – А может, Глеб еще того… Ну, в смысле, колдует, но только про себя.
– Полагаю, он закончил, – уверенно заключил адаптер. – Взгляните: деревья больше не падают. Если блюстители еще там, с чего, по-вашему, они вдруг остановились бы?
– А не лучше самого Глеба спросить? – с опаской предложила Агата. – Раз закончил колдовать, значит, ответит, а нет, так промолчит.
– Спрашивайте, о чем хотите, – отозвался я. – Только чего вам еще не понятно? Молнии не сверкают, шар взорвался, ящерица не бегает…
– Господи, да он же бредит! – воскликнула Банкирша. – Или рехнулся! Про шары, молнии и ящериц каких-то толкует!
– Что значит – бредит? – вяло возмутился я. – Это не я, а вы, похоже, рехнулись! Распинаешься тут, блин, перед ними, бесплатный цирк устраиваешь, а тебя вместо благодарности сумасшедшим обзывают!
– Ну ладно, ладно, прости, – пошла на примирение Агата, усаживаясь рядом. – Мало ли что тебе могло пригрезиться. Ты только скажи: эти твари… они насовсем ушли или еще вернутся?
– Да вы что, вконец ослепли? – Странное поведение товарищей начинало меня злить. – Или не в ту сторону смотрели? Неужели то, что я делал, было настолько непонятно?..
– Эй! – перебила меня Банкирша. – А чего ты с закрытыми глазами сидишь-то?
– Не понял? – Я уставился на нее и… открыл глаза.
Нет, здесь не ошибка. Именно в таком порядке это и произошло: сначала я посмотрел на Агату и только потом распахнул веки, которые до сего момента действительно были закрыты.
Дабы удостовериться, что это мне не почудилось, я снова зажмурился. Поначалу и впрямь ничего не происходило: глаза закрылись – мир исчез. Но как только я сосредоточился, пытаясь рассмотреть его сквозь плотно сжатые веки, он вновь предстал предо мной таким, каким я его только что видел. С одним лишь отличием: в мире, на который я глядел обычным способом, отсутствовал тот самый участок леса, густо усыпанный белыми хлопьями. А здесь, за барьером опущенных век, он оставался в том же виде, что и после взрыва черного шара.
Воспринимай мир не глазами, воспринимай сознанием, и тогда ты узришь настоящий Свет и научиться им повелевать… Вот в чем крылся смысл этого урока! Отныне мир для меня раздвоился, и ту его сущность, которую мог видеть только я один, следовало считать истинной. Даже Рип, открывший мне вход в скрытую половину мира, не имел права проникнуть туда вместе со мной. Этот мир принадлежал исключительно Держателю, и все, что в нем происходило, было не для посторонних глаз.
Поэтому мои товарищи могли лишь догадываться, что опасность миновала, и были лишены возможности наблюдать за гремевшей у них под носом грандиозной битвой. Все, что они видели, это только падающие деревья, которые спустя какое-то время прекратили падать. Иными наглядными свидетельствами моего беспримерного героизма друзья, увы, не располагали…
Очередное откровение свалилось мне на плечи тяжким бременем, от которого было уже никогда не избавиться. Я возвращал человечеству то, чего по нелепой случайности его лишил, однако сам при этом терял право называться человеком. Нет, крест Держателя – не благо, а жестокое проклятье. Чтобы понять это, мне хватило совсем немного времени. А жить с этим проклятьем предстояло бесконечно долго.
Что ж, оказывается, даже богам не приходится выбирать свою судьбу… Непреложная аксиома, изменить которую мог только тот, кто ее выдумал. Тот, для кого Вселенная Держателя Глеба была лишь одной из многих и, как хотелось надеяться, любимых игрушек…
– О люди, знали бы вы, какое это счастье – чесать собственный нос! – признался Рип, массируя свою физиономию, наконец-то избавленную от печати прежнего Держателя. – Интересно, а борода у меня вырастет? Сказать по правде, я ведь даже бриться не умею…
Оказалось, что за время своего пребывания в Трудном Мире адаптер еще ни разу не видел собственное человеческое лицо. На мой взгляд, счастье то было весьма сомнительным, ибо в народе об обладателях таких лиц принято говорить, что от них кони шарахаются. Но радость Рипа являлась столь искренней, что Леночка Веснушкина не поленилась сбегать в вагон и принести горбуну зеркальце, дабы он в полной мере оценил мой подарок. Растроганный компаньон долго щипал себя перед зеркалом за нос и уши, высовывал язык, строил гримасы и, скосив глаза, пытался рассмотреть собственный профиль. После чего остался несказанно доволен и благодарно раскланялся передо мной со всей присущей ему галантностью.
Мне не составило труда освободить Рипа от некогда почетного, а ныне совершенно бесполезного адаптерского знака. Методику уничтожения чужеродных для этой реальности аномалий я уже освоил. Как и многое другое, что, образно говоря, открылось мне при взгляде на родной мир закрытыми глазами. Отныне я обращался со Светом как с выдрессированной и безгранично преданной мне собакой. Я знал, каким командам она обучена и какие еще трюки способна разучить под моим присмотром. Я стал полноправным хозяином этого животного, однако мне не стоило забывать, какая ответственность лежит на его владельце.
Правильно замечено, что в действительности собаки воспитывают своих хозяев, а не наоборот, на собственном примере показывая нам, насколько мы внимательны, уважительны и терпимы к окружающим. Вот и я глядел на преданно стелющийся передо мной Свет и не решался отдать ему свою первую серьезную команду, хоть и был уверен, что питомец отреагирует на нее как положено и никому не причинит вреда. Мир, в который я намеревался войти, целиком и полностью зависел от моей воли. Но сейчас это вызывало во мне не гордость, а страх. Я мог легко и непринужденно повернуть историю земной цивилизации в любом направлении, но не факт, что мои благие помыслы обернулись бы благом для человечества. Мне катастрофически недоставало необходимого опыта, пусть даже я и разбирался в законах Трудного Мира. Но одно дело – знать, как воспитывать собаку, и совсем другое – воспитать ее такой, какой она должна быть…
Я сидел за столиком в облюбованной нами курилке, смотрел на застывший в движении поезд, на ночной лес, на товарищей и все не мог решиться отдать приказ, который вернул бы всем им полноценную жизнь. Вдоволь налюбовавшись в зеркале собственной физиономией, теперь Рип критически осматривал свой экстравагантный «прикид» и бубнил, что негоже нормальному человеку, к каким он отныне себя причислял, расхаживать в подобных обносках. В отличие от динозавра-Пупа, этому чемпиону было гораздо проще акклиматизироваться в человеческой среде, но затеряться в толпе ему все равно не удалось бы.
– Ну давай же, Глеб, включай Трудный Мир и пойдем, подберем мне какую-нибудь приличную одежонку, – поторопил меня компаньон, когда понял, что я равнодушен к его жалобам.
– Ага, сейчас все брошу и начну делать тебе свисток! – огрызнулся я цитатой из старого анекдота.
– Зачем мне свисток? – не понял адаптер, который, судя по всему, никогда не слышал этой шутки. – Не нужен Рипу свисток. А вот костюмчик, как у тебя, не помешал бы. Можно недорогой – главное, чтобы выглядел солидно и недостатки фигуры скрывал. Мы ж с тобой как-никак теперь в одной фирме работаем.
– Твои фигурные недостатки и под плащ-палаткой не скроешь, – кисло хмыкнул я и встрепенулся, настороженный последними словами Рипа. – Что ты сказал? Какая такая фирма? Знать не знаю, о чем ты толкуешь!
– О фирме «Держатель и партнеры»! – с гордостью заявил Рип. – Только не говори, что ты решил от нас отделаться! Хочется тебе того или нет, но мы имеем на твой талант такие же права, как и ты! Позволь напомнить, кто помогал тебе в Ядре!..
– Да помню, помню… – отмахнулся я. – Пусть будет «Держатель и партнеры», почему бы и нет?.. И каков определим для себя бизнес-план на ближайшую тысячу лет, господа компаньоны?
– Для начала нужно предотвратить мощный демографический взрыв, который грозит случиться на планете в обозримом будущем, – с готовностью отозвался Рип. Остальные партнеры лишь переглянулись и пожали плечами. – Проекционный Спектр разрушен, и уже сейчас к Источнику несется такой поток шатунов, что через пару недель население Земли начнет возрастать в арифметической прогрессии.
– Матерь божья! – ужаснулась Агата. – И что же теперь делать?
– А разве всемогущий Держатель не знает ответа на этот вопрос? – ехидно полюбопытствовал адаптер.
– Ладно, не паясничай, – осадил я его. – Раз уж ты настоял на деловом партнерстве, назначаю тебя своим консультантом. Можешь давать мне советы в любое время дня и ночи, а я уже буду решать, выполнять их или нет. Так что там насчет демографической проблемы?
– Есть у меня одна неплохая идея, – признался Рип, – которая позволит нам не тратить силы и время на сооружение нового Проекционного Спектра, поскольку мы воспользуемся сугубо подручным материалом. На каком расстоянии от Земли сегодня пролегают границы Трудного Мира?
– Гораздо ближе, чем раньше, – ответил я. – Но не настолько близко, чтобы их можно было рассмотреть в телескопы.
– А сколько звезд расположено в недосягаемой глазу человека внешней сфере Вселенной?
– Человечество не придумало названия таким числам, – пожал я плечами. – В них даже нули посчитать сложно, а про количественное значение самих чисел лучше и не заикаться.
– Значит, не случится ничего страшного, если количество тех звезд вырастет, скажем, на сотую долю процента?
– Не случится, – подтвердил я. – Их количество и так не постоянно: одни гаснут, другие рождаются… Прямо, как демографический баланс на Земле. Понятно, к чему ты клонишь. Хочешь, чтобы я настроил Концептор таким образом, чтобы он превращал в звезду всякого шатуна, который пересечет границы Трудного Мира?
– А что, с этим могут возникнуть трудности? – перепросил Рип.
– Думаю, никаких, если хорошенько попросим. – Я посмотрел на наручень, который, подобно умному псу, догадался, что речь идет о нем, и приветливо блеснул нам своими драгоценными камнями. – Вот только гуманно ли будет так поступать по отношению к нашим братьям-шатунам?
– Негуманно быть кальмаром, которому для размножения надо всю жизнь искать себе идеальных партнеров, – изрек адаптер. – Негуманно быть человеком, на котором из всех обитателей Проекционного Спектра Свет, в буквальном смысле, сошелся клином. А превратиться в большую, яркую и согретую лучами Источника звезду, плавающую в безбрежном океане Вселенной, – это, пожалуй, наивысшее благо, какое Держатель способен подарить шатунам. Так что в сравнении с Пупом ты будешь просто олицетворением вселенского милосердия… Видишь, как мы с тобой быстро сработались! Ведь, если вдуматься, я и ты не можем существовать друг без друга. Север и юг! День и ночь! Тепло и холод! Сила и мудрость! Инь и Янь! Бог и… его первейший помощник! Согласен, Держатель?
– А ты умеешь убеждать, – польстил я консультанту. – Этак, глядишь, и я с твоей подачи захочу стать звездой… Хорошо, что там у нас следующее по списку неотложных мероприятий?
– Постой, Глеб! – перебил меня Хриплый. – Попридержи коней, а то дай вам волю, вы прямо здесь и сейчас всю Вселенную заново перекроите… Ты это, браток, на меня не серчай, но, думаю, здесь наши дороги разойдутся. Чую, не по пути мне с вами, уж извини. Не мое это дело – светила зажигать и Землю от перенаселения спасать. Там у меня в поезде сержанты из учебки, которых надо в часть доставить и по ведомостям пропустить, ну и… еще других дел по кадык. Поэтому давай прощаться, что ли? Обнимемся напоследок, да отправляй ты наконец наш поезд, раз уж, надо полагать, сам на нем не поедешь…
– Да, конечно, Охрипыч… Прости… – Я с виноватым видом поднялся из-за стола и подошел к товарищам. – И вы тоже простите. Охрипыч прав: я остаюсь здесь. Там, в нашем вагоне, меня будут искать два разозленных парня, которые решат, что я украл у них драгоценную побрякушку и сбежал. Не бойтесь их: пошумят немного и угомонятся. Оставьте вагонную дверь открытой: пусть решат, что я вскрыл замок и спрыгнул на ходу. И не возвращайте Иванычу ключи, а то его в сговоре со мной заподозрят. Пусть решат, что я их у него выкрал. В общем, еще раз извините за беспокойство. Обещаю: больше такого Апокалипсиса не повторится.
– Глеб Матвеевич! – спохватился Паша. – Только не заставляйте нас с Леной обо всем забывать, ладно? Ведь так я никогда ей ни в чем не признаюсь, а она сойдет в Калиногорске и даже не посмотрит в мою сторону!
– Да, Глеб Матвеевич! – с мольбой в глазах поддакнула ему Веснушкина. – Вы уж проконтролируйте, хорошо? А я вас за это поцелую!
И под слегка ревнивым взглядом Тумакова чмокнула меня в щеку.
– Как прикажете, – я немного смутился и переадресовал просьбу Концептору: – Ты слышал, что от тебя требуется?
Наручень слегка сжал мне предплечье, тем самым подтвердив, что принял просьбу к сведению.
– А вот я, пожалуй, откажусь от таких воспоминаний, – покачал головой прапорщик. – Не дай бог начну трепаться кому по пьянке обо всех этих космических «хертурбациях», так еще в дурдом по белой горячке отправят. Хорошие вы ребята, товарищи буржуи, и ты, браток, и даже ты, чемпион… Но увольте: не хочу, чтобы эти воспоминания меня раньше времени свели в могилу или психушку. Короче, я, как и Иваныч, больше не при делах. Лады?
– Без проблем, – кивнул я и в некотором смущении обратился к Агате, которая, задумчиво прикусив губу, топталась в сторонке от остальных: – Ну а ты… Какой сон ты этой ночью предпочитаешь: кошмарный или спокойный?
– Уснешь тут, с такими нервными соседями по вагону! – грустно пошутила она, после чего задала мне совершенно неожиданный вопрос: – А можно я вместе с похитителем драгоценностей из этого поезда выпрыгну? А что? У меня, как и у Мерилин Монро, бриллианты тоже всегда были лучшими друзьями. К тому же вашей с Рипом фирме наверняка потребуется референт, а мне мой банк и вся эта гнусная жизнь вот уже как обрыдли.
Она провела пальцем по горлу.
– Ты это серьезно? – с недоверием спросил я. – Ведь у нас на данный момент, кроме обилия грандиозных идей, больше ничего и нет. Даже крыши над головой.
– Зато, в отличие от банка, здесь у меня более выгодная перспектива карьерного роста, – возразила Банкирша. – Полагаю, когда у нас все устаканится, ты предложишь мне повышение и сделаешь королевой Вселенной?
– Э-э-э! – замялся я. – Ну и запросы у вас, милочка!.. Хотя с учетом вашего отличного резюме и заслуг перед фирмой «Держатель и партнеры» обещаю рассмотреть вашу кандидатуру в приоритетном порядке. Так и быть, Агата Юрьевна, можете остаться. Господин консультант, поставьте, пожалуйста, нашего нового сотрудника на довольствие.
– Всего час, как вступил в должность, а зазнался похлеще Пупа! – фыркнула Агата и зашагала к поезду: – Ладно, мальчики, я за вещами. Прощайтесь пока…
Стоя у железнодорожного пути, я, Агата и Рип еще долго смотрели на огни уходящего поезда. Напоследок я пообещал уехавшим на нем товарищам, что всегда буду приглядывать за ними. В том числе и за теми, кто завтра обо мне и не вспомнит. Не исключено, что с некоторыми из участников нашего крестового похода мы еще встретимся. По крайней мере, Паша и Леночка выразили на сей счет конкретное пожелание, и я пообещал, что однажды так оно и случится. И я им не солгал – не в моих правилах давать лучшим друзьям пустые обещания.
Куда я и мои компаньоны отправились затем, уже не имеет никакого значения. Скажу лишь, что когда над возрожденным миром снова взошло солнце, адаптер увел нас очень далеко от тех мест. Этот прохвост знает на Земле все потайные тропы, причем даже такие, о каких, кроме него, раньше не подозревал ни один землянин. Ведь реальность, в которой мы живем, на самом деле сложнее и многограннее, чем кажется. Не сомневаюсь, что в будущем человечество непременно откроет все существующие в нашей Вселенной параллельные измерения и доберется до самых отдаленных ее уголков. Уж такими дотошными создал нас в свое время Держатель Пуп. Поэтому не в наших правилах останавливаться на достигнутом и идти наперекор собственной природе.
Да, чуть не забыл: не надо придавать значения шумихе, что в последнее время будоражит мировую общественность. Вы понимаете, о чем я: о той плеяде аномальных и паранормальных явлений, что начали происходить на Земле после падения Калиногорского метеорита, прозванного, с подачи астрономов, Вторым Тунгусским. Прозванного, разумеется, неспроста. Как и в случае с предшественником, он также повалил лес на огромном пространстве и не оставил после себя исследователям никаких улик.
Если бы перед нашим бегством Рип не вынудил меня устроить над тем участком леса светопреставление с грохотом и вспышкой, возможно, все эти разрушения списали бы в итоге на какой-нибудь стихийный смерч или ураган. Но компаньон решил, что история с метеоритом будет выглядеть правдоподобнее. Как выяснилось позже, адаптер всего лишь пошутил на радостях от того, что я вернул ему человеческое лицо. А я поддался на его розыгрыш, как наивный ребенок.
Впрочем, кое-какую находку на месте падения ложного метеорита ученые все же откопали. Правда, потом они долго спорили, имеет ли она отношение ко Второму Тунгусскому или же скелет мелкого динозавра очутился там по иной причине. Ожесточенный спор разгорелся из-за того, что останки ископаемого ящера выглядели так, словно он бегал по тайге буквально неделю назад. Отрывших скелет исследователей обвинили в фальсификации и подлоге с целью выбить у правительства деньги на дополнительные изыскания. Вместо кропотливого изучения костей калиногорского динозавра ученые взялись с таким же рвением перемывать кости друг другу. Поэтому дрязги вокруг удивительной таежной находки не улеглись до сих пор.
Дальше – куда интереснее. Еще не утихла одна научная шумиха, как астрономы огорошили мир очередным сенсационным открытием, сфальсифицировать которое было уже невозможно. Речь шла о Солнце, чьи, казалось бы, давно изученные свойства вдруг ни с того ни с сего радикально изменились. Звезда, что до этого миллиарды лет неумолимо эволюционировала в белого карлика, сиречь медленно гасла, и отличалась нестабильной активностью, вдруг выродилась в нечто такое, чему даже самые башковитые ученые мужи затруднялись дать определение.
Новое Солнце горело ровным устойчивым светом, напрочь избавилось от ранее периодически возникавших на его поверхности пятен и прекратило будоражить землян магнитными бурями. Светило будто излечилось от продолжительной болезни и отныне являло собой образец стабильности, вовсе не характерной для нашей изменчивой Вселенной. Также ученые с опаской отмечали необъяснимые метаморфозы в спектре солнечного излучения, но каких-либо вредоносных для человека последствий они, к счастью, не несли. Наоборот, многие больные, что раньше страдали от всплесков солнечной активности, теперь почувствовали себя гораздо лучше и пошли на поправку.
Ну и напоследок об остальных звездах, далеких и по-прежнему недостижимых. С ними тоже творилось что-то неладное. Причем, в отличие от Солнца, это можно было определить даже невооруженным глазом.
Нет, звезды не померкли и не вспыхнули ярче. Просто их стало чуть-чуть больше, отчего картина звездного неба сильно преобразилась. Было отмечено, что рождение новых звезд, которые возникали буквально из пустоты, без каких-либо «пиротехнических» эффектов, происходит на всем обозримом космическом пространстве, как ближнем, так и дальнем. К огорчению астрономов, им не удавалось зафиксировать протекающий в космосе глобальный преобразовательный процесс даже на самую чувствительную видеокамеру. Новорожденные звезды зажигались на небосклоне за тысячные доли секунды и с этого момента начинали жить обычной звездной жизнью, подобно своим старшим соседкам. Самое удивительное, что это не вызвало в космосе ни одного разрушительного катаклизма. Все без исключения «новички» появлялись там, где это было для них безопаснее всего. Столь упорядоченные метаморфозы Вселенной заставляли даже атеистов признать, что светилами двигает некая высшая и, несомненно, разумная сила…
Между тем два устроителя этого безобразия долго бранились, пытаясь свалить друг на друга вину за произошедшее. Я обвинял Рипа в том, что его идея с заменой Проекционного Спектра была толком не продумана. Адаптер пенял на кривые руки нового Держателя, который испортил (благо хоть не окончательно) изначально гениальный план расселения шатунов в Трудном Мире. По справедливости же виноваты были мы оба. Я – в том, что допустил грубую ошибку в расчетах, отчего земляне смогли увидеть обращенных в звезды шатунов даже без телескопов. А моего консультанта Рипа нужно было наказывать за то, что он плохо контролировал мои действия и спохватился лишь тогда, когда в созвездии Большой Медведицы, прямо внутри ее знаменитого «ковша», засияли две лишних звезды, крупные и яркие – куда ярче Полярной, которая рядом с ними выглядела бледной родственницей.
Впрочем, Агата осталась в восторге от нового неба. Только добавила, что для полноты гармонии было бы неплохо исправить форму Млечного Пути. А то он, дескать, всегда казался будущей королеве Вселенной лишь небрежным мазком на величественной картине звездного неба. Поэтому не удивляйтесь, если в скором времени ученые поднимут шум из-за очередной космической загадки. Ведь не зря говорится: чего хочет женщина, того хочет Бог…